Итамар К.

По ее лицу скользнула легкая улыбка.

— И представляешь? В конце концов я заснула, но когда встала в восемь утра, то уже не раздумывала. Я точно знала, что надеть! Абсолютно точно! Выяснилось, что муза посетила меня где-то под утро. Какая удача, что я спала голой!

— И счастье, что в доме нашлась эта одежда.

— Какое там! Мне пришлось бежать в спортивный магазин за лосинами и тапочками и в «Бутик-52» за шелковой кофтой. Все утро я посвятила этому. Но результат себя оправдал, — заключила Нурит.

Итамар последовал за ней в павильон. В нем не было ничего, кроме осветительной аппаратуры и маленькой табуретки, на которой стояла единственная фотокамера.

— Это мой «Страдивари» — «Роллейфлекс-120», — сказала Нурит, взяв камеру в руки и поглядывая на нее с любовью.

На полу лежал белый ковер. Гладкие стены были побелены, кроме одной, которую покрывал гигантский снимок. На этом фото улица сплелась с улицей, дом с домом, река с рекой. Эмпайр стейт билдинг поглотил Эйфелеву башню, Бранденбургские ворота были наложены на кафедральный собор Гауди, а Миланская галерея на Лувр. Получившаяся в результате странная мешанина не лишена была определенной гармонии. Черная линия пересекала снимок и продолжалась на полу и потолке, смыкаясь на противоположной стене.

— Париж на Нью-Йорке, — объяснила Нурит, — Милан поверх обоих, а потом Барселона и Берлин. Несколько месяцев тому назад я добавила еще один город — Прагу.

— Красиво, — сказал Итамар.

— Ты и вправду так думаешь? Обычно я не работаю в этом жанре. Почти не использую современную технику коллажей, к тому же последние годы снимаю исключительно человеческое тело. Но я приступила к этой работе несколько лет тому назад, в начале своего пути, и у меня к ней особый сантимент. Наверно, поэтому я продолжаю иногда возиться с ней. Посмотрим, может, я еще кое-что досниму в Праге. Этот город сегодня притягивает художников. Неплохо, если бы ты снял меня там за работой.

— Нам придется подождать до лета, — сказал Итамар.

— Из-за твоего фильма о Меламеде?

— В Праге холодно зимой, а в такой одежде…

— Ты прав! Как я не подумала об этом? Моя беда, что я забываю о таких практических вещах. Так подождем до лета.

Нурит опустила большой белый экран, прикрепленный к стене над снимком. На экране тоже была проведена черная линия, в точности совместившаяся с линией на стене.

— Эта яркая белизна … — Нурит посмотрела вокруг и, полная восхищения, закрыла глаза и вдохнула воздух студии. — Есть что-то странное в этой работе. Ты не заметил? — Она раскрыла глаза, одновременно поднимая экран.

Итамар внимательно рассмотрел вновь открывшуюся перед ним фотографию. Не сумев найти ответа на ее вопрос, он приблизился к снимку и долго изучал его.

— Ты не обратил внимания, что там вообще нет людей? — не удержалась Нурит.

— Действительно. Как же это я… Вы их стерли?

— Вытравила всех.

— А собственно, зачем?

— Не знаю, — пожала плечами Нурит, — как можно объяснить такие вещи? Казалось бы, я интересуюсь именно человеческим телом… Нет, не могу объяснить рационально, да и не хочу теоретизировать, но, может быть, придет день, и кто-нибудь найдет ответ загадки: почему Нурит это сделала.

— Мотив большого города, гнетущего человека и низводящего его до ничтожно малой, исчезающей величины? — поделился Итамар своей догадкой. — Или по-другому: если уж нельзя разглядеть человеческое тело в деталях, а-ля Нурит, предпочтительно стереть его совсем?

— Ой, Итамар, какой же ты умница! Нурит подарила ему глубокий и серьезный взгляд, одновременно слегка погладив его по лицу.

— У тебя необыкновенные щеки, — сказала она. — Я стала как-то готовить проект «Щеки», провела настоящее исследование, но меня вдруг потянуло к ягодицам. Так у меня всегда — когда я увлекаюсь чем-нибудь новым, то забываю все остальное. В то время широкая закругленная линия главенствовала в моем творчестве. Недавно я прошла через сходный в чем-то период. Ты, наверное, слышал о моей серии «Груди». Кстати, ты ощущаешь близость между словами «ягоды» и «ягодицы»? Увлеченность искусством может подвигнуть на самые разные открытия. Может, я еще вернусь к щекам. Посмотрим. Просто жаль времени, затраченного на подготовку. Я даже успела снять несколько пробных кадров. Если захочешь посмотреть отпечатки, они лежат где-то в моей коллекции, в другой комнате.

— Почему бы и нет, — согласился Итамар.

— В твоем фильме можно будет показать один за другим снимки разных частей тела из моей коллекции, и зритель вообще не поймет, что это не один и тот же орган. Пока ему не объяснят, он не догадается, что они символизируют!

— Мотив единства природы?

— Нет, я имела в виду, что именно они символизируют в теле. Но ты прав и в отношении мотива единства природы. Итамар, я все больше, чем когда-либо, убеждаюсь в том, что только ты можешь снять фильм о моей работе. Но я не знаю, насколько ты знаком с ней. Эта фотография — неудачный пример. На самом деле я очень консервативна в своем подходе к фото. Современная классика — это, пожалуй, лучшее определение для «Норанит».

— А я — то как раз готов к любым экспериментам в съемке, — сказал Итамар. — Меня ничто не ограничивает. Напротив, мне нравится забавляться всевозможными вариациями.

— Я люблю ясность, — сказала Нурит, — чистый снимок без лишних деталей. Нужно, чтобы камера сосредоточилась на самом объекте. Знаешь, пожалуй, если ты согласишься сделать фильм обо мне, я отложу свой следующий проект. Подожду, пока ты не закончишь свою картину про этого певца. Тогда ты сможешь заснять мою новую работу с самого начала и до конца.

— Сейчас мне трудно сказать, — попытался Итамар увильнуть от прямого ответа. — Даже если я решу сделать этот фильм, пока непонятно, сколько времени я смогу посвятить ему. Если ваш новый проект будет продолжительным, то придется… То есть я хочу сказать, что все возможные вариации могут занять много времени. Если, к примеру, речь идет о ногтях…

— Интересно, что ты сказал о ногтях, потому что мой следующий проект будет… — Нурит остановилась на мгновенье и обронила: — Да, руки.

— Но мне казалось, что вы против…

— Я знаю, что тебе казалось, что всем кажется. Они ошибаются! Сколько раз я уже объясняла! Не то чтобы я принципиально возражала против рук и глаз, просто пришло время сделать акцент на других частях человеческого тела. Неужели это трудно понять? Неужели такова судьба каждого художника, идущего неизведанным путем? — Нурит тяжело оперлась о стену. Маленькая слеза появилась в уголке ее глаза. Она поспешила смахнуть ее черным шелком рукава. — Но речь идет не просто о руках, — продолжала она, оправившись. — Не о безымянных руках… Речь идет… — Нурит от волнения остановилась. — Пойми, я даже не знаю, согласится ли он. Я еще не обращалась к нему. Речь идет о руках… я предпочитаю не произносить его полное имя, имя их вождя, известного также под военным именем Абу… — забыла его военное имя, но оно у него есть, нечто вроде подпольной клички.

— Вы имеете в виду…

— Да, именно. Он, и никто другой. Представь себе: выставка его рук! Ты знаешь, какой резонанс это вызовет во всем мире? И подумай, тебе выпадет честь запечатлеть весь этот процесс. Быть там — в Газе, Иерихоне, Наблусе, в других частях их страны. Моя мечта — снять его руки, когда он наконец будет в Иерусалиме, их столице, когда он прикоснется к камням святой мечети на Храмовой горе, когда он осуществит все, ради чего сражался столько лет. Руки бойца, обагренные кровью, — руки, протянутые к миру там, в Вашингтоне. Что может быть выразительней! Ну, что скажешь?

— Я не знаю, то ли это…

— Забудь обо всем, что ты слышал по поводу моей нелюбви к рукам. Забудь! Ты думаешь, это повлияет на уровень моей работы? С чего бы? Должна признаться, что сначала я хотела сосредоточиться на его губах. Тем более что этим я еще не занималась. Но мне не хватало символики. Считаешь, что я не справлюсь? Сейчас увидишь. Представь себе, что ты — это он, что ты шагаешь по улицам Газы, а я тебя снимаю.