Белая как молоко, красная как кровь

Да, вот так и скажу родителям, когда отправят меня на костёр заслуженного наказания. Я только хотел любить. Вот и всё. И хочу излечиться от всех наркотиков — от лени, игровой приставки, Ю-Туба, «Симпсонов»… Можете вы это понять?

Достаю свой перочинный ножик, царапаю соседнее дерево и размышляю о своей жизни, о том, сотворю ли что-нибудь такое, что перевернёт её всю и сделает меня счастливым. Иногда посматриваю на небо и трогаю вековые складки коры этого растущего в самом центре парка дерева, такого сильного, такого крепкого и счастливого. Это просто дерево, и у него своя жизнь: оно тянется корнями к воде протекающей рядом реки и растёт. Следует тому, что предначертано ему природой. Вот и весь секрет счастья: быть самим собой, и больше ничего. Делать то, для чего существуешь. Мне бы хотелось быть таким же сильным, как это дерево, таким же шероховатым и твёрдым снаружи, живым и мягким внутри, где течёт лимфа. Я не решусь пойти к Беатриче. Мне страшно. Мне стыдно. У меня нет ничего, кроме меня самого, и я продолжаю не задумываясь терзать ножиком кору…

— Что делаешь?

Даже не обернувшись к сторожу, отвечаю:

— Провожу научный эксперимент…

— Но ты же нигде не учился!

Это говорит не сторож. Оборачиваюсь:

— Сильвия?

Она смотрит на меня, и я не узнаю её взгляда. Сильвия отлично учится, всегда старательно готовит уроки, школу пропустит, только если случится какая-нибудь тяжёлая болезнь вроде цинги или проказы, и не станет притворяться, будто заболела, нагрев градусник на лампочке, как это делаю я. Сильвия здесь, стоит передо мной. Сильвия прогуливает школу вместе со мной и из-за меня. Сильвия пришла бы за мной и в ад, лишь бы осчастливить меня. Сильвия — голубой ангел. Я знал это. Или, может быть, это похожий на Сильвию ангел, который накажет меня своим огненным мечом за то, что прогуливаю занятия.

— И что же? Мы ведь договорились вместе пойти к Беатриче. Когда увидела утром, как убегаешь, поняла, что идёшь сюда.

Подвигаюсь, чтобы она присела на эту скамейку, где осуществляются мечты.

— Ты тоже видела? Сегодня все меня видели, может, сняли для «Большого брата» [27], а я и не знаю?

Сильвия улыбается. Потом смотрит на дерево. На стволе моим ножиком вырезана математическая формула: Л + Б = Счастье. Смотрит серьёзно, вижу, как морщится, словно от боли, а потом спокойно предлагает:

— Ну, так пойдём и решим это уравнение.

Сильвия — это сила, придающая мне смелости, скрытая, но живая энергия, которая помогает мне двигаться дальше. Беру её за руку.

— Идём. Сегодня не будет никакого костра. Только мечты. Сильвия смотрит на меня, не понимая.

— Так, ничего, ничего. Очередной фокус T9…

Возле дома Беатриче меня охватывает синдром саранчи — как в «Братьях Блюз» [28], где для бегства годится любой предлог. Но Сильвия непреклонна. Крепко держит меня за руку, и мы поднимаемся по лестнице. Нам открыли, и вот мы сидим в гостиной перед синьорой с огненно-рыжими волосами, которую я видел сначала в больнице, а потом на снимке. Это мама Беатриче. Она знакома с Сильвией, но не со мной. К счастью. Говорит, что Беатриче спит. Очень ослабела. В последнее время особенно.

Рассказываю, как подарил кровь, как меня сбила машина, и про всё остальное. У мамы Беатриче спокойный голос, лицо усталое и постаревшее с тех пор, как я видел её, а молодость, что запечатлена на снимке, похоже, только на нём и осталась. Предлагает что-нибудь выпить. Я, как всегда в таких случаях, не знаю, что делать, и соглашаюсь. Всё время кажется, будто вижу взрослую Беатриче. И она будет ещё красивее матери, этой удивительной женщины.

Когда она выходит, чтобы принести нам попить, стараюсь запомнить обстановку в комнате. Ведь это всё вещи, на которые Беатриче смотрит каждый день, прикасается к ним. Ваза в виде стакана, цепочка каменных слоников, картина с изображением яркого морского пейзажа, стеклянный столик и на нём блюдо с блестящими разноцветными камушками. Беру один из них, переливающийся всеми оттенками синего — от рассветной бирюзы до глубокой ночной синевы, и кладу в карман, не сомневаясь, что Беатриче держала его в руках. Сильвия сердито сверкает на меня своими голубыми глазами. Возвращается мама Беатриче.

— А почему вы сегодня не в школе?

Сильвия молчит. Приходится отвечать мне:

— Любовь.

Синьора смотрит на меня с удивлением.

— Беатриче — это рай Данте. Вот мы и пришли навестить её.

Сильвия смеётся. Я — нет, только краснею, просто пунцовым делаюсь. Однако, когда вижу, что улыбается и мама Беатриче, тоже смеюсь. Никогда в жизни не чувствовал себя таким смешным и в то же время таким довольным. Улыбка синьоры удивительно нежная, какую редко доводится видеть на лицах взрослых, только у моей мамы ещё такая улыбка. Улыбаются даже огненно-рыжие волосы синьоры, местами блестящие, местами тусклые. Она встаёт.

— Пойду к Беатриче, узнаю, сможет ли поговорить с вами.

Сижу не шелохнувшись, окаменев от страха. Только теперь понимаю, что мы вообще творим. Я в доме у Беатриче и сейчас впервые заговорю с ней. От волнения даже ноги дрожат, куда-то испарилась вся слюна, и во рту теперь Сахара в миниатюре. Делаю глоток колы, но язык остаётся сухим, как дрова в камине.

— Проходите.

А я совершенно не готов. Одет как попало. У меня нет ничего, кроме меня самого, и я не уверен, что этого достаточно. Меня никогда не бывает достаточно. Но рядом Сильвия.

Оказываюсь лицом к лицу с улыбающейся Беатриче. Улыбка у неё усталая, но искренняя. Мама её вышла, прикрыв за собой дверь. Сажусь напротив кровати, а Сильвия устраивается на краю. У Беатриче совсем короткие волосы, отчего она похожа на солдата, но в то же время это идеальное сочетание Николь Кидман и Лив Тайлер. Её зелёные глаза — зелёные. Лицо осунулось, но такое же красивое и спокойное, с нежным овалом и необыкновенным разрезом глаз. Весь её облик — само обещание счастья.

— Чао, Сильвия, чао, Лео.

Она знает, как меня зовут! Наверное, мама сказала или узнала во мне автора эсэмэсок, которые я посылал ей на мобильник. Теперь подумает, будто преследую её, будто я — тот несчастный, что засыпал её сообщениями. Так или иначе, она назвала моё имя, и это «Лео» в её устах внезапно словно возвращает меня к жизни. Сильвия берёт её руку и молчит. Потом говорит:

— Он хотел познакомиться с тобой. Это мой друг.

Едва не плачу от счастья. Окончательно теряюсь и не знаю, что сказать.

— Чао, Беатриче, — выговариваю, — как ты себя чувствуешь?

Ну и дурацкий вопрос! Как, по-твоему, она должна чувствовать себя, недоумок!

— Хорошо. Только немного устала. Знаешь, это тяжёлое лечение, отнимает много сил, но чувствую себя хорошо. Хотела поблагодарить тебя за кровь, которую ты подарил мне. Мама всё рассказала.

Значит, это верно, что моя кровь питает огненно-рыжие волосы Беатриче. Я счастлив. Просто счастлив. Короткие огненно-рыжие волосы растут у неё благодаря моей крови. Моей красной, как кровь, любви. Я так захвачен этой мыслью, что у меня невольно срывается с языка глупость:

— Я счастлив, что моя кровь течёт в твоих венах.

Беатриче улыбается — такая улыбка способна мгновенно растопить миллион палочек «Финдус» [29]. Сердце моё стучит, уши горят и, наверное, покраснели. Я тотчас приношу извинения. Сморозил глупость, это бестактно. Ну и дурак! Хочется скрыться в самом тёмном углу этой комнаты, которую я ещё и не видел даже, настолько всё внимание приковано к Беатриче, к этому эпицентру моей жизни.

— Не волнуйся. Я рада, что твоя кровь течёт в моём сердце. А вы, значит, сегодня специально не пошли в школу, чтобы прийти ко мне… спасибо. Как давно уже я не была там, и всё это кажется мне таким далёким…

Беатриче права. По сравнению с тем, что она переживает, школа — это прогулка. Невероятно, что в свои шестнадцать лет ты полагаешь, будто жизнь — это школа, а школа — жизнь. Что ад — это училы, рай — каникулы, а отметки — Страшный суд. Возможно ли, чтобы в шестнадцать лет мир ограничивался школьным двором?