Синяки на душе

ый абажур, но эта квартирка, почти невыносимо грустная, не давила на нее, а скорее соответствовала настроению, причину которого она не могла объяснить: «Хорошо, хорошо, вот и лето пришло, ах, как летом хорошо», Накрашенная и чужая самой себе, брату, тому, что было прежде, чувствуя, что неспособна преодолеть обстоятельства, в которых оказалась, и вообще неспособна ни на что, разве что прочесть еще один детектив — хотя его ведь надо было купить, а она чувствовала, что не в состоянии выйти за порог, она легла на старый диван, тщательно прибранная, очень красивая, и стала ждать. Она ждала, чтобы сначала успокоилось ее сердце, потому что оно, глупое и неразумное, которое в жизни ни из-за кого не колотилось— она часто даже упрекала себя за это — стало биться как чересчур раскачанный маятник, слишком равномерно и сильно, и так громко, что, как говорится, зашумело в висках. Ни на что не было сил. Ни пойти поговорить с консьержкой, которую находила вполне симпатичной. Ни объяснить Себастьяну ничтожность его поступков, потому что, в конце концов, она сама подталкивала его. Ни поехать повидаться с Хуго, потому что у Стокгольмской тюрьмы слишком толстые стены. Ни снова встретиться с Марио (прекрасное лето), который наверняка уже все забыл, как и она сама. Эта непреодолимая грусть и неизбежное одиночество, всегда составлявшие основу ее жизни, это одиночество, от которого она сумела избавиться только на десять лет, между восемнадцатью и двадцатью восемью годами, теперь уже совершенно неискоренимое, показалось ей огромным, гнусным и торжествующим в жалкой квартирке гранатового цвета, где даже ее брат, ее Кастор, ее Поллукс, покинул ее. Она подумала о таблетках — средство легкое или она считала его таковым, но оно показалось ей вульгарным, слишком продуманным, слишком напоказ, так что, в конце концов, Элеонора легла в постель, приготовленную аккуратной консьержкой. И вот, засыпая, она зажала руками уши, как это делают дети или мужчины, потому что сон и правда заглушает все естественные рефлексы.

Прескучная вещь в моем чудесном ремесле, которое есть призвание — необходимость — умственное самоубийство — вознаграждение — так вот, прескучная вещь — это то, что приходится терпеть все мыслимые и немыслимые комментарии, в моем случае с восемнадцати лет. Мне, например, всегда доставались восторженные дамы и замкнутые молодые люди, которые говорили, что они всегда любили: а) «Здравствуй, грусть! „, и б) в театре „Замок в Швеции“. Это чуть-чуть унижает автора, потому что кажется — у тебя двое прекрасных, здоровых детей и целый ряд жалких, нескладных хромоножек, которые никому не нравятся, бедняги… Такая категория читателей встречается наиболее часто. Затем идут те, которые „рассматривают“ тебя пристальнее: „Я, как и все, страшно люблю „Здравствуй, грусть! „, но должен вам сказать, самая большая, настоящая моя слабость «Любите ли вы Брамса? « О-о, о-о, Ингрид Бергман, как она глубока! Третья категория, более утонченная: «Знаете, сценически пьеса поставлена очень плохо“.