Неспящий Мадрид

Шофер опускает стекло. Федерико закрывает компьютер. Загорается зеленый, такси медленно трогается, и вдруг вот он, долгожданный гул, дружный рев поднимается со стадиона, из большого разинутого рта, рупора на всю округу, а шофер не знает, что это гол, грубое нарушение или спорное судейство.

— Ладно, включайте ваше радио, раз вы такой фанат.

— Спасибо, сеньор.

Комментаторы согласны с судьей: пенальти не было, зачем свисток? Счет по-прежнему один-один.

На следующем светофоре зеленый, и такси, перестраиваясь в потоке машин, подъезжает к стеклянному зданию, пять этажей которого занимает редакция «АВС». Федерико расплачивается, щедро дав на чай, делает два шага по тротуару, и охранник у входа с ухмылкой спрашивает его, неужто он уже разбил свой «лотус».

— Да вот, неудачно припарковался, полиция увезла, пришлось взять такси.

Охранник — рука на ремне, — жизнерадостно хохотнув, хлопает его по плечу. Федерико входит внутрь.

II

В лифте Федерико смотрит на себя в зеркало, поморщившись, отворачивается и видит в маленькое окошко кабины, как проплывают этажи. Четвертый, пятый, шестой. Перед каждым этажом, выставив вперед палец, словно отдавая команду, Федерико произносит номер, и этаж, неизменно и пунктуально, повинуется ему. Седьмой, восьмой. Девятый, он приехал. Так же рукой он приказывает автоматическим дверям открыться. Широко шагает, выходя из лифта, сразу сворачивает налево по синему ковру коридора, сумка с ноутбуком покачивается в правой руке, он на ходу здоровается с людьми в кабинетах, которые работают при открытых дверях, и добирается до своего кабинета. Связка ключей всегда лежит в кармане его брюк, и, когда он лезет за ней, низ брючин и жесткие складки приходят в движение, поглаживая кожаные ботинки на деревянных каблуках. Он поворачивает ключ, резко опускает ручку, толкает дверь и чувствует, открыв ее, непривычный запах табака. По обыкновению Федерико закрывает за собой дверь, прежде чем зажечь свет. Пока неоновые трубки мигают в нерешительности загореться или погаснуть, — Федерико, стоя спиной к своему столу в углу между закрытой дверью и стеной, где крючки, снимает пальто, вешает его и — рука еще скользит по кашемиру — оборачивается и видит в свете наконец-то решивших зажечься неоновых ламп высовывающиеся из-за большого офисного кресла, повернутого к стене, две ноги, синие брюки, черные носки, черные кожаные ботинки на каучуковой подошве. Над спинкой офисного кресла поднимается к неоновым лампам сигаретный дым.

Не впервые в кабинет Федерико Гарсия является незваный гость. Даже дома, в его квартире на калье Коэльо, это случалось пару раз. Так что Федерико не пугается, и мозг его продолжает спокойно и эффективно работать. Вслух, но негромко, чтобы не услышали в коридоре, он говорит:

— Каучуковая подошва: чиновник.

Голос из-за кресла:

— Ага!

— Такая мизансцена: легавый.

— Ага!

— Или по крайней мере, кто-то строящий из себя легавого. Значит, легавый-простак или друг, который хочет пошутить.

— Ага!

— Играем в угадайку дальше? Повторяю: или парень, который мнит себя Аль Пачино, или парень, который забавляется, строя из себя Аль Пачино. Первый вариант: это легавый, и, учитывая сегодняшние события, это… вы! Лейтенант Бедельман!

Из-за кресла никакого ответа. Ноги, ботинки, брючины чуть подрагивают.

— Или второй вариант: это друг, старый кореш, ведь играть со мной такие шутки, вместо того чтобы послать эсэмэску, — это надо быть старым корешем. Но у меня нет корешей, которые носят кожу на каучуковой подошве. (Надеюсь, я никого не обидел.) Кореш, которого я давно не видел? Или который может даже вырядиться?

Нога, брючина и ботинок, высовывающиеся из-за кресла, дергаются все сильней.

— Я вижу, кореш смеется или сдерживается изо всех сил и вот-вот прыснет.

После паузы:

— Лейтенант Бедельман? Нет? Тогда… Альваро? Старина Альваро! Нет?

С громким американским смехом кресло разворачивается, и двое мужчин смотрят друг на друга.

— Эдвард! Эдвард! Ущипни меня, скажи мне, что это сон! Как ты здесь оказался? Обнимемся, старый чертяка!

— Федерико! Ты знал, что я в Мадриде?

— Откуда? Ты ж никогда не сообщишь! Каналья!

— Ага, у меня здесь выставка.

— Но как ты сюда вошел, а? Подмазал секретарш?

— Угу.

— Серьезно?

— Я им все объяснил, показал фотографии, где мы с тобой вместе в Оксфорде. И они на это клюнули? Мы ужасно хохотали, и они согласились запереть меня здесь при условии, что я оставлю им одну фотографию.

— А что тут смешного?

— Это та, где мы играем в карты, в дым пьяные, на кухне моей тети.

— Черт!

— Ты помнишь?

— Где мы голые?

— Угу.

— Ну ты даешь! Завтра ее увеличат и расклеят по всем коридорам. А тебе смешно.

У Эдварда занятная манера смеяться. Рот открыт в широкой улыбке, глаза навыкате, лицо неподвижно, а губы как бы натянуты на круглые ровные зубы.

— А что ты мне устроил, спятить можно, я просто обалдел.

— Да я заходил с утра, мне сказали, что ты будешь вечером.

Эдвард расстегивает ремень, пуговицу и спускает брюки. Расшнуровывает ботинки, снимает их и переступает через штанины. Сидя в одних трусах — голые ноги в рыжей поросли, — и носках, он поворачивает голову к Федерико, показывая на брюки и ботинки:

— Прикинь, как я подготовился?

— Умно, ничего не скажешь. Я купился.

— Конечно, в моих обычных шмотках не сработало бы. А кто такой этот Бедельман?

— Да легавый один нарывается. Я хочу уделать его в сегодняшней статье, думал, он пришел торговаться.

— Отлично.

Эдвард уже надел свои широкие красные брюки и сине-бело-красные кроссовки.

— А Альваро — это кто?

— Старый кореш. Ты его не знаешь? Я ведь наверняка тебе о нем говорил. Друг детства. Надо же, вот сейчас о нем вспомнил… Сто лет его не видел. Слушай, Эдвард, давай по… Хотя ты, америкашка, наверно, уже поел.

— Нет, я подстраиваюсь под здешнее расписание. У меня живот подвело, но я еще не ужинал.

— Тогда поужинаем сегодня вместе. И я все-таки позвонил бы Альваро. Пусть сегодня будет вечер друзей, настоящих корешей, а не паблик рилейшенз, соберу уж всех. Идет?

— Нет проблем.

Эдвард заканчивает одеваться. Федерико открывает компьютер.

— Слушай, ты здорово загорел, хоть и рыжий.

— Угу, я делал репортаж в Андах две недели назад.

Федерико садится, открывает файлы.

— Может, ты хочешь сесть в свое кресло?

— Нет, сиди, мне и здесь хорошо. Ты не против, если я поработаю, пока мы будем болтать? Мне осталось всего ничего, несколько колонок для завтрашнего номера.

— Валяй, мне это не помешает.

— А! Я его ждал, вот и он!

— Кто?

— Твой американский акцент. Вот сейчас я его услышал. Ты молодец, просто молодец.

III

— Ну, как поживаешь? Все фотографируешь, как я погляжу. Ты был в Андах?

Эдвард, в сине-сером спортивном свитере, красных брюках и трехцветных кроссовках, сворачивает новую сигарету, а Федерико время от времени поднимает глаза от компьютера, чтобы посмотреть на собеседника.

— Я там снимал пейзажи.

— И как, удачно?

— Да, но после пейзажей, знаешь, хочется чего-то более интимного, более человеческого. А вообще, из этого, знаешь, книгу сделают. Проект еще неясный. Может быть, с текстом.

— Документальную?

— Нет, скорее tea-table-book [47], коротенькие легенды или стихи. Хотят обратиться к тамошнему автору.

Пальцы Федерико летают по клавиатуре, и на экране, как по волшебству, появляются строчки текста, они бегут, растут, движутся, мчатся, спотыкаются о невидимые поля, возобновляют свой бег и, пока их автор беседует, складываются в три одинаковые плотные колонки.

— А здесь ты эти фотографии выставляешь?

— Нет, здесь другие. Это старый замысел. Я сделал цикл фотографий два года назад здесь, в Мадриде, и отобрал из них для тематической выставки.