/Soft/Total/ Антиутопия великого западного пути

— Все деяния, в которых вас обвиняли, не были ни преступлениями, ни даже моральными проступками. Никогда не были. До тех пор пока Комитет не навязал вам свой извращенный Кодекс и не объявил всю вашу жизнь его нарушением. Но Кодекс лжив. А истинная мораль проста и понятна. Для человека естественно высказывать свое неодобрение тому, кто его задевает — независимо от того, принадлежит ли задевающий к социально защищенной группе или нет. Толерантность — это просто еще один способ управлять вами, заставить вас быть вечно виновными. Как, впрочем, и все остальное. Вы можете скачивать и смотреть порно любой категории — и это нисколько не повредит обществу. Вас долго убеждали в обратном, но сейчас вы можете сами это проверить. Пока сеть в наших руках, пока запись не ведется — взгляните на то, что Комитет называет угрозой морали. Полагаю, вы будете сильно удивлены.

Скачайте наконец все что хотели — сегодня это нигде не будет зафиксировано. Всю жизнь вас заставляли платить за цвета, звуки и слова, называя этот грабеж защитой авторских прав. Но правда в том, что всякая интеллектуальная собственность есть кража; наша культура принадлежит всем нам, без всяких ограничений. Преступен как раз сознательный запрет на доступ к нашему общему достоянию. И так со всем, что вы называете моральными проступками. В них нет никакой вины — на самом деле это естественное поведение человека. Но вы годами жили в лживом перевернутом мире, где вам было запрещено все. Хотите ли вы вновь вернуться в этот мир?

ПалСаныч взглянул на Кодера, и тот кивнул — готов. Сердце екнуло и заныло, пульс застучал в виски. Еще не поздно все отменить. Они еще не сделали ничего необратимого; стирание баз было запланировано, а его речь вряд ли что-то изменила в сознании запуганных офисных леммингов. Если на этом и закончить, то в его жизни ничего не изменится; и завтра будет такой же день, как вчера. Только без Маши. ПалСаныч поборол внезапный приступ слабости и продолжал:

— Все ваши надуманные игрушечные преступления ровным счетом ничего не значат, ваша вина — это всего лишь средство манипуляции вами. Но сейчас я покажу вам настоящие преступления. Совершенные именно теми людьми, которые неустанно следят за вашими мельчайшими моральными проступками.

Он кивнул Кодеру — запускай. И лента пошла. Грачев, Краснов, Фишман… Это было за гранью возможного. Но трансляция не прекращалась.

— Почему они не отключат сеть? — спросил ПалСаныч. — Могли бы, в конце концов, обесточить весь город.

— Все, кто мог отдать такой приказ, уже засвечены, — ответил Кодер. — И они сейчас озабочены совсем другим. А остальные… Даже не представляю, что сейчас творится в городе.

— Возможно, за нами уже выехали, — мрачно предположил Криворучко. — Не пора ли нам съябывать, господа?

— Ты прав, — вздохнул Кодер, с сожалением окинув взглядом терминалы. — Дальнейшее уже не требует нашего присутствия.

Они вышли из зала, сели в электромобиль и помчались по бесконечным неразличимым коридорам. Но ПалСаныч уже знал, куда они едут. К люку № 15.

35

Друзья вышли на поляну, зябко ежась под скупым негреющим солнцем. Молча расселись на поваленных соснах. ПалСаныч стиснул руки и сжал ладони коленями, но дрожь не проходила. Остальные тоже были напряжены и зажаты. Криворучко расстегнул куртку и извлек из нагрудного кармана флягу весьма внушительных размеров.

— Ну что, отметим?

Он отвинтил крышку и поднял фляжку над головой.

— Профессор, за тебя! Никогда не думал, что стану участником чего-то столь значительного. Но ты действительно поставил всех на уши. Твое здоровье!

Он запрокинул голову, и его кадык заработал как поршень. Потом оторвался от фляги, шумно выдохнул и протянул емкость ПалСанычу.

— Твое слово!

ПалСаныч слегка приподнял флягу.

— За вас, друзья! За хакеров! Кодер сказал как-то, что вас объединяет способность защищаться. Ибо личная свобода только тогда чего-то стоит, когда она в состоянии отстоять себя. Но сегодня вы доказали, что способны и на большее — сокрушить устои и изменить мир. Я счастлив, что судьба свела меня с вами!

Мелькнула мысль, что это не судьба, что это Маша свела их вместе; хотя судьба и Маша для него в сущности одно и то же. Несмотря ни на что. Он вскинул флягу. Жидкость оказалась не такой крепкой, как он ожидал; рот мгновенно наполнился запахами степных трав. Вермут. ПалСаныч сделал несколько глотков и передал флягу Кодеру.

— Присоединяюсь! — кратко провозгласил Кодер и жадно припал к горлышку.

— За то, что нам повезло не попасть в Администрацию, — с мрачной серьезностью сказал КуДзу, — и не нас сейчас распинают на всех экранах.

— Скорее сажают на кол, — уточнил Криворучко, перехватывая флягу.

Все рассмеялись. Мандраж понемногу отпускал. ПалСаныч рассказал о принципе сдерживания, согласно которому, чем выше должность, тем выше должна быть и управляемость, зависимость чиновника. Что и достигалось придерживанием жесткого компромата. Принцип работал в полную силу — судя по взломанной базе, проблем с управляемостью в Администрации не было.

Фляжка ходила по кругу, и временами мир снова казался понятным и безопасным. Но это было иллюзией; все изменилось мгновенно и необратимо. Они сами сделали будущее пугающе неопределенным. Но теперь от них уже ничего не зависело, оставалось только ждать. Они и ждали, поочередно припадая к емкости, казавшейся неисчерпаемой.

Вскоре организм потребовал свое, и ПалСаныч отошел отлить. Мощная струя легко прошла сквозь островок темного ноздреватого снега. Лес пребывал в неустойчивой полосе межсезонья, когда зима уже ушла, а весна еще не наступила. Ничейное время, ожидающее то ли возвращения морозов, то ли тотального наступления молодой поросли. Предчувствие весны.

ПалСаныч поднял глаза. Предчувствия не врут, — подумал он. Только это была не весна. Это была Маша.

36

Маша Эпштейн «Возраст моногамии»

Служебная записка по объекту 4918 (ПалСаныч Кононов)

Сексуальная жизнь мужчины обычно начинается в период гиперсексуальности, проходящий под известным лозунгом: «Пей что горит, еби что шевелится». В этот период юноша готов вступить в половую связь с любой женщиной от пятнадцати до шестидесяти. Вернее даже с любыми женщинами, качество при этом значения не имеет. Видимо, природа таким образом предоставляет даже самым некрасивым женщинам право на секс.

Мы знаем, что юноша, поставленный в жесткие рамки морали, может вообще не иметь половых связей. Но это ничего не меняет. В этот период он все равно будет желать всех женщин, независимо от их привлекательности.

С возрастом некрасивые женщины перестают сексуально возбуждать мужчину (в неизмененном состоянии сознания). Сам мужчина обычно воспринимает это как должное, иногда даже с удовлетворением. Хотя это первый симптом начала его сексуального угасания. А лет через тридцать появляется и второй симптом. Мужчина замечает, что не все красивые женщины его возбуждают. То есть он понимает, что женщина красива, и она ему даже нравится. Но он ее не хочет. Потому что его восприятие изменилось. Эстетическое и сексуальное, десятилетиями шагавшие рука об руку, вдруг разделились и разошлись. Мужчину это тревожит, но он ничего не может с этим поделать. Утешает его лишь то, что большинство красавиц для него по-прежнему остаются желанными.

Но начавшийся процесс уже не может остановиться. Круг возбуждающих его женщин постоянно сужается. Все больше красавиц отсеиваются из-за «неправильного» роста, «неправильной» фигуры, «неправильного» размера груди и прочих несущественных мелочей. Разнообразие, некогда бывшее самоцелью, стремительно обесценивается. У мужчины формируется что-то вроде шаблона, который он прикладывает к каждой встреченной женщине; и его женщины (или: возбуждающие его женщины) становятся все более похожими друг на друга. Причем шаблон с каждым годом становится все жестче. Это сходящийся процесс, и нетрудно угадать, куда же именно он сойдется. А сойдется он на одной единственной женщине. И это будет означать, что мужчина вступил в возраст моногамии. То есть стал практически беззащитен (по сравнению с собой в полигамном периоде).