Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2

Я аж остановилась, говорю:

– Что ты имеешь в виду?!

– Ну, ты же знаешь эту историю, – Шломо говорит, – про Иакова? Его второе имя же – Израиль – переводится как «боровшийся с Богом»! Так вот, отец мой говорил, что ему Бог открыл, что пока евреи называют себя «боровшимися с Богом» – они будут страдать, и Бог будет это попускать. Он говорил, что Иаков-Израиль вообще крайне лицемерный и двуличный человек, который ради достижения своих целей лгал, обманывал – и что пока евреи будут носить его имя и не отрекутся от него – будут следовать наказания. Как бы то ни было, как бы ни выглядела эта теория моего отца – он с ней носился! И делился ей с раввином – но вообще-то потом и со всем городом, с каждым встречным евреем на улице, в моменты своих припадков. В конце концов, раввин велел отцу срочно начать зарабатывать деньги и кормить семью. И отец занялся еврейским золотом – знаешь, тогда, после войны, многие этим занимались. И каким бы безумным ни был отец, он начал зарабатывать огромные, по тогдашним скромным меркам, деньги, из перекупщика и торговца золотом стал известным богатым ювелиром. Но припадки безумия продолжались всю оставшуюся жизнь. Припадки эти были страшны. Мать неделями не могла его найти – а потом находила у проституток. Отец как будто специально гневил Бога – шел к проституткам, потом шел в ресторан и у всех на виду заказывал кусок свинины и ел ее! Он как будто бы все время говорил Богу: ну, вот я – ем свинину, блужу, прелюбодействую – и что Ты мне сделаешь?! Ужасно, ужасно. Это всё было ужасно. Больше всего было жаль мою мать: ей, прошедшей Освенцим, видевшей все эти ужасы вокруг себя в лагере, выжившей едва-едва – и тоже потерявшей всех родных – достался теперь этот ад с мужем! И даже все эти муки Освенцима были для нее гораздо меньшей болью, чем эти бесконечные измены и предательства мужа! Он причинял ей неимоверную боль. Мы с сестрой росли в этом, видели этот кошмар каждый день. И как только предоставилась возможность, мать отправила нас учиться в университеты за границу – меня в Кембридж, а сестру в Сорбонну, в Париж, благо денег было уже много. А потом, когда я вернулся домой из Кембриджа, отец решил передать мне свой ювелирный бизнес – а я ненавидел всё это и немедленно сбежал из дома! Без копейки денег, представляешь! Бросил ему даже все карманные деньги на пол – и убежал с руганью. Я не знал, что делать – зарабатывать я ничем не умел, после своих университетских теоретических штудий литературы и истории. И я ненавидел идею заводить какой-то бизнес, заниматься чем-то, к чему у меня не лежит сердце, зарабатывать деньги чем-то, что я не люблю! Ну, и сбежав из дома, оказавшись на улице, почувствовав свободу, голод и полную нищету, я, от ужаса, сделал самое сумасшедшее, самое прекрасное и самое романтичное, на что был способен: добрался, без денег, автостопом, на попутках, в Геную – и нанялся в порту матросом к богатому человеку на океаническую яхту!

– Шломо? Ты? Матросом? – недоверчиво рассматриваю я китовое пузо Шломы.

– Не смейся надо мной, не смейся! – хохочет Шломо, нервно застегивая под моим взглядом рубашку на густо-густо-черно-волосатых статях меж берегами смокинга. – Знаешь, какой я стройный и подтянутый был! Можешь себе представить: я – только что из Кембриджа, сам из богатой семьи, – а богатей, к которому я нанялся на яхту, на полном серьезе считал меня сначала натуральным портовым оборванцем – и страшно удивлялся моей интеллигентности, очень полюбил меня и считал меня самородком из народа! Я никогда ему так ничего и не рассказал о моей семье! Я вообще забыть хотел про всю свою жизнь, про все ужасы своих родных! Я обплавал с ним все моря! Все волшебные места, которые ты только можешь вообразить себе! И вкалывал как простой матрос! Знаешь, босиком, на роскошной огромной яхте! Яхта действительно была прекрасна – настоящая, с парусами! Надо было учиться управлять парусами! Я управлялся лучше всех!

– Как же ты докатился тогда до такого ужаса, как кинематографический бизнес?! – дразню я его.

– Да как-как! – грустнеет сразу Шломо, как-то разом потеряв паруса из вида. – В один из наших заходов в Геную обнаружил на почте письмо от сестры (я ей единственной сказал, где я) – с сообщением, что отец при смерти. Я приехал домой – а у отца был очередной маниакально-депрессивный приступ, и он заорал, что никому завещания ни копейки не оставит, что всех по миру пустит, что все отдаст раввину и проституткам – или… Что может еще сжалиться и переменить решение и оставить всё свое состояние только мне – но только при единственном условии… Ужасном, карикатурном, невыполнимом условии: что я ювелирную фирму, которую от него унаследую, после его смерти назову «egel hazahav» Знаешь, что это такое?! Это же значит «золотой телец»! Это же самый страшный символ для евреев – поклонение языческим идолам! Я говорю ему: «Зачем же ты меня позоришь?! Ты, что, хочешь, чтобы меня убили немедленно соседи-евреи за это?!» А он говорит: «Всё, что у нас есть – и твое образование, и красивая квартира – всё, что у нас есть, мы имеем благодаря этим деньгам от моей ювелирной фирмы – и вот чтобы все видели и знали, что деньги – ничто, что я презираю деньги, что на деньги нужно наплевать, что деньги – это золотой телец – ты обязан так назвать фирму после моей смерти! Иначе – отдам все деньги раввину и девкам! А вам всем ни шиша!»

– И ты назвал?! – ужасаюсь.

– Нет конечно! – вопит Шломо. – Я, что, сумасшедший-самоубийца?! Я его обманул: обещал назвать, но разумеется, когда он умер, обещания не исполнил. Если бы я даже остался после этого в живых, то фирма бы немедленно разорилась! Бизнес бы рухнул сразу!

– Ну, а так – бизнес пошел в гору? – интересуюсь, на ходу – заметно уже прибавляя шагу, потому что Шломо опять тормозит и оглядывается на безнадежно позади оставленные кафе.

– Честно говоря, бизнес и без этого чуть не рухнул! – хохочет Шломо. – Я ведь это все ненавидел, и совсем не хотел бизнесом заниматься. И в результате я вскоре после его смерти просто продал весь бизнес, и вложил все деньги, на консервативных довольно условиях, в банки. Но несмотря на это – мы до сих пор, вся наша семья, и я, и мать, и сестра – живем на деньги от этой фирмы. Ты же ведь понимаешь, наверное, что продюсерство мое особых доходов не приносит… Давай вот в эти магазинчики маленькие зайдем, а? Смотри, прямо как в каком-нибудь провинциальном британском городке они здесь эти магазинчики сделали, как на главной площади в глухом приморском городке!

А я смотрю: какие уж там магазинчики! Шломо опять к еде, к пиццерии на верфи Гавриила принюхивается! И точно – через секунду говорит:

– А час-то который уже, а? Не пора ли нам перекусить чего-нибудь уже, а?

Я говорю:

– Шломо, тебе полезно поголодать – будешь опять как юный худенький матрос, когда с невестой встретишься.

Шломо посмеивается, потягивается, подтягивается к низкому заборчику (загончику для Темзы). Чайки бесчинствуют: подлетают к окнам верхних этажей жилых зданий, заглядывают в них, хохочут нехорошими фальшивыми голосами трансух-скоморохов – и отлетают.

– Вообще, подозрительная какая-то, действительно, была история с этим Иаковом… – перебросив пальто на заборчик, озабоченно говорит Шломо – все еще с надеждой поглядывая на деревянный домик пиццерии с распахнутыми, дымящимися запахами окнами. – Мой папаша был конечно полоумный, но в одном он был прав: если Иаков правда «боролся с Богом», как следует из его второго имени «Израиль» – то что же здесь хорошего?! Чем же тут гордиться?! Это же позор, это плохо!

– А мне что-то вообще не кажется, – говорю, – судя по тексту, что Израиль там борется с Богом – уж скорее с демоном каким-то! Там же этот «некто», который против Иакова борется всю ночь, в темноте – вдруг, когда рассвет приближается, убегает со всех ног, пугаясь света! Это же явно демон какой-то. Мне кажется, – говорю, – что в те времена… Не обижайся только Шломо!… В те времена вообще царила изрядная путаница: предки твои понимали уже, что есть невидимые духовные силы какие-то – но до осмысленной дифференциации этих духовных сил, для разделения их на добрые и злые, люди в тот момент еще не дошли. И все эти невидимые силы они под одну гребенку называли «богом». То есть обожествляли и демонов, и ангелов – как бы считали, что всё, что невидимо и мощно – всё «бог». Вот тебе и всё объяснение того, что произошло с Иаковым. Боролся с каким-то бесом, по-моему – который мог бороться с Иаковом только в темноте, но сбежал от него, едва начался рассвет. Это, в общем-то типичное, судя по словам всех святых, для нечисти поведение.