Остромов, или Ученик чародея

— Товарищу Огранову стало известно, — резко заговорил Денисов, — что вы получаете из-за границы указания по вербовке антисоветских агентов. Предлагаю вам прекратить запирательство и рассказать следствию всю правду о ваших контактах с заграничными антисоветскими центрами.

Ого, понял Остромов. Это значит второе, то есть они взяли всех и меня. В это невозможно поверить, это немыслимо, однако это так, и если бы ты не умел стремительно перестраиваться, ты не был бы Остромовым. Теперь вводится схема 1, «Первосвященник». Он погладил лысину и сел прямо, поставив ноги вместе.

— Для начала хочу подчеркнуть, — сказал он скромно, — что на всем протяжении своей деятельности был связан с борьбой рабочего класса. Исключен из университета в 1905 году за участие в стачке, несмотря на контузию в русско-японской войне. Выслан в Курскую губернию, но по причине контузии в русско-японской войне добился разрешения отправиться на лечение за границу. Мать валялась в ногах, целовала жандармские сапоги. Отправился в Турин, где изучал историю и делал исторические разыскания. Там сблизился с гарибальдийцами. Вы знаете гарибальдийцев? Борцы за освобождение итальянского рабочего класса, Спартак, все вот это… Привлек внимание полиции. Вынужден был бежать в Россию, здесь сблизился с деятелями большевистского подполья. Выполнял их задание в Сербии и Болгарии. Вы понимаете? Братушки, бравы ребятушки, все вот это… Но очень секретно! — Он поднял палец. — Особо! Мне пришлось для конспирации видеться с первым помощником министра иностранных дел Болгарии, самим Миридоновым! Я подготовил потом об этом брошюру, но царское правительство ее не выпустило. И потом, вы понимаете — соображения конспирации… В семнадцатом году я немедленно на стороне восставшего народа, не-мед-лен-но! По особому поручению отбываю в Тифлис. Контролирую финансовую помощь большевистскому подполью. После этого переведен в Ленинград — и здесь, по специальному поручению, выявляю бывшие элементы, опасные с точки зрения контрреволюции, о чем специально сообщается товарищу Огранову. Таков мой путь, путь горячо сочувствующего, не во всем, может быть, совершенного, но искренне устремленного…

— Погодите, — прервал его Денисов. — Вы утверждаете, что попали на русско-японскую войну. Как вы могли там оказаться, если учились в университете?

Ого, подумал Остромов. Простак простаком, а слушает внимательно, и поглядим еще, что напишет.

— Я удивляюсь, — сказал он. — Разве я не сказал вам? Я был отдан в солдаты за участие в студенческой демонстрации еще в 1903 году, да, перед Казанским собором, насколько помню, или чуть правее.

— По какому именно поводу была эта демонстрация?

— Не понимаю, какое это может иметь отношение, — сказал Остромов, — но ничего скрывать не намерен, это была демонстрация против отдачи двадцати студентов в солдаты.

— Почему же по поводу отдачи двадцати студентов в солдаты была демонстрация, — спросил Денисов, ни на минуту не выходя из роли туповатого писаря, — а по поводу вашей отдачи в солдаты ничего не было?

Ого, подумал Остромов. В самом деле, почему?

— Да, действительно, — сказал он, прикасаясь к лысине. — Это весьма удивительно. Но, видите ли, к тому моменту отдача студентов в солдаты была повседневной практикой, и никто уже не удивлялся. Сдавали в солдатчину целыми подразделениями, и все на японский фронт. Разумеется, в первую очередь тех, кто участвовал в демонстрациях. Бывало, что забирали прямо сразу после демонстрации, от Казанского собора, под конвоем в вагоны и — на японский фронт. Самодержавие предчувствовало скорую гибель и ярилось, вы понимаете, как раненый зверь.

— Ужас, — сочувственно сказал Денисов.

— Да, да. Не говорите. Лучшая часть студенчества, сок нации.

— И после контузии вы вернулись в университет?

— Да, разумеется, — кивнул Остромов. — Жажда знаний, желание пользы. Был восстановлен как контуженный. Контуженных, вы знаете, восстанавливали.

— И тут же отчислили, — уточнил Денисов.

— Да, да, немедленно. Я не успел еще проучиться и семестра, как уже принял участие в демонстрации.

— Против отдачи студентов в солдаты? — без улыбки спросил следователь.

— Нет, уже по другому поводу, — тоже без улыбки ответил Остромов. — Тогда, если помните, был такой девятьсот пятый год. Вот недавно двадцать лет отмечали. Лейтенант Шмидт, броненосец «Потемкин» и все это. Кстати, хочу сообщить следствию, что принимал участие в съемках художественной картины «Потемкин», и меня можно видеть в качестве трупа…

— Следствие учтет ваше добровольное признание, — кивнул Денисов, как если бы со съемок «Потемкина» по вине Остромова что-то пропало. — Продолжайте вашу автобиографию. Вы участвовали в студенческой демонстрации в 1905 году?

— Да, да. Тогда все участвовали. К тому же я был контуженный, и, сами понимаете, никакого страха, никакого самосохранения. Меня просто использовали как зачинщика. Я, бывало, кричал «Долой самодержавие!» — ну и это, конечно, не могло остаться…

— И вас выслали в Курскую губернию? — перебил Денисов.

— Да, — кивнул Остромов, — но мать целовала сапоги. И тогда Италия, Турин, чужбина, что было, как вы понимаете, еще и страшней, чем Курская губерния. Во многих отношениях, кроме, конечно, климатического.

— И там вы были завербованы в масоны, — утвердительно произнес Денисов.

— Я удивляюсь, — сказал Остромов, — я удивляюсь… В масоны не вербуют. В масоны посвящают в результате весьма сложной процедуры. Вы должны доказать, что достойны первой ступени, а у меня тридцать третья. Вы должны показать безразличие к смерти и медиумические способности. Впрочем, не знаю насчет безразличия к смерти, а известные медиумические способности у вас могут быть вполне. Это легко проверить. На одну минуту попытайтесь замкнуть свой слух для всех посторонних звуков и всеми силами души улавливайте ту мысль, которою буду вам сейчас транслировать я, не открывая рта, не произнося ни единого…

— Следствие учтет ваши способности, — сказал Денисов. — Меня интересует, почему вы вступили в ложу.

— Но общие цели! — воскликнул Остромов. — Вы наверняка знаете! Масонство и большевизм, ну хорошо, и коммунизм, потому что большевизм тогда едва народился, — ведь это общие задачи и почти все символы! Красная звезда, серп, молоток… Я желал бы работать, конечно, с большевиками, но был оторван, и тогда, чтобы как-то поставить себя на службу пролетариату, в Турине вступил… Это была весьма влиятельная ложа, весьма. Она влияла разнообразно. В частности, конечно, освобождение пролетариата… сбор пожертвований на бедных… еще многое, о чем я не могу, конечно, рассказать, будучи связан посвящением весьма высокого порядка, но уверяю вас, что это было почти как третий интернационал.

Тут он сам понял, что несколько хватил, и уселся еще прямее.

— Что же вынудило вас вернуться? — спросил Денисов после паузы.

— Исключительно тоска по Родине, — горячо сказал Остромов, — верьте слову. И, разумеется, желание быть полезным, потому что одно дело там, а другое дело тут…

Его слова повисли в тишине. Остромов заерзал.

— Чем вы можете объяснить тот факт, — сказал наконец Денисов, — что в архивах жандармского управления не сохранилось никакого дела о вашей высылке в Курск?

— Разве не сохранилось? — Остромов округлил глаза. — Я удивляюсь… Вероятно, особая секретность… они же все уничтожали, понимаете? Или надо искать в секретной части архива, где я как дважды демонстрировавший мог быть на особом учете… Ведь они понимали, что я контужен и способен на все.

Денисов усмехнулся.

— Есть сведения, что из Турина вас тоже отчислили, — сказал он. — Вы и там приняли участие в демонстрации?

Эге, подумал Остромов.

— Деньги кончились, — сказал он просто.

— И вы вернулись в Россию?

— Да, но ненадолго. В двенадцатом вернулся, в пятнадцатом уже отбыл в Болгарию и Сербию. К братушкам. Готовил брошюру, но не вышла. Царская цензура. — Он заговорил хрипло, отрывисто, как революционный матрос. — Братишечки, да. Потом — Питер. Закружился в вихре бури. Предлагал услуги. Учитывая финансовый опыт, Тифлис, деньги. Обеспечив, вернулся.