Свирепые калеки
Свирепые калеки читать книгу онлайн
Официально признанный «национальным достоянием американской контркультуры» Том Роббинс вызвал этим романом в 2000 грандиозный скандал, ибо посягнул на святое – классические штампы этой самой контркультуры!
Агент секретной службы, который в душе был и остается анархистом…
Шаманы языческих племен, налагающие на несчастных белых интеллектуалов странные табу…
Путешествие на индейской пироге, расширяющее сознание и открывающее путь в иную реальность…
То, что вытворяет с этими нонконформистскими канонами Том Роббинс, описать невозможно! (Такого грандиозного издевательства над «кастанедовскими» штампами еще не было…)
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
Во втором пророчестве его отталкивала вся эта чепуха насчет «посвящения России». Как Свиттерс себе это представлял, в лучшем случае фатимское повеление сводилось к «охоте за «красными», а в худшем – являло собою современный пример ложно направленного проповеднического пыла, поставленного на службу оправданию империализму Римско-Католической Церкви. В данном случае трюк не сработал, но непроизвольно возникал образ облаченных в черное священников, шагающих рука об руку с конкистадорами от геноцида, отпуская грехи направо и налево, в то время как растет добыча – растет и груда мертвых тел. Да, Фатима к насильственному обращению России отнюдь не призывала, а «посвятить» – то есть объявить или признать нечто святым – жест сам по себе благородный. Однако ж все равно отчасти отдает своекорыстным экспансионизмом – или по крайней мере покровительственным снисхождением.
Вовсе нет, возражала Домино. И указывала на то, что Пресвятая Дева упомянула о «заблуждениях России», а Свиттерс вынужден был согласиться, что ни один честный и разумный человек сегодня не станет утверждать, будто коммунизм – при всех его наилучших побуждениях – не является прегорестной экономической и психологической ошибкой. Однако, уверяла Домино, дело не совсем в этом. В то время как в реакционных кругах Богородицу Фатимы выставляли этакой воительницей холодной войны, посылающей священные воинства капитализма на безбожников-коммуняк, на самом деле Пресвятая Дева говорила совсем о другом. А именно, о возрождении христианской веры, о возвращении к изначальному учению Христа, вольнодумцу-равви, столь яростно отвергавшему ту мирскую суету, что спустя каких-то несколько веков после его смерти настолько занимала порочную, жадную до власти Церковь. Если ватиканские епископы горды, глупы и материалистичны – как ни больно ей было сознавать это, Домино полагала, что все так и есть, – если Рим духовно сломлен и воспрять не в силах – а Домино уже уверилась и в этом, – тогда куда же переместиться духовному центру, дабы утвердиться и возродиться на основе тех поучений Иисусовых, которым человечество в общем и целом если и следует, то с превеликим трудом?
– В сердце каждого отдельно взятого человека, – не замедлил с ответом Свиттерс. – Иных церквей нет и быть не может.
Его ответ поразил Домино до глубины души – и настолько застал врасплох, что, рывком выпрямившись на табуретке, теперь она медленно поникала вперед, точно подсолнух, который не в силах более выносить бремя своего венца; секунд на тридцать, никак не меньше, она настолько глубоко ушла в мысли, что глаза ее превратились в две чернильно-черные кляксы. Свиттерс ущипнул ее за коленку (одна из тех вольностей, что теперь он позволял себе крайне редко) – и глаза заморгали и вспыхнули снова, точно лампочки модема после подачи электричества.
– Я имела в виду – географически, – пояснила Домино. – Где возрожденная Церковь Христова обретет новый центр в физическом мире?
«На Уолл-стрит? В Диснейленде? На острове Дьявола?» – размышлял про себя Свиттерс. Местоположение штаб-квартиры католического мира занимало его настолько мало, что он даже не потрудился предположить что-нибудь всерьез.
– Вся Западная Европа ничуть не лучше Рима, а Соединенные Штаты Америки – не то чтобы вполне в стиле Иисуса, ты не находишь?
– Уж больно суматошно там, – согласился Свиттерс.
– Христос всегда избегал власть предержащих; так нам рассказывают. Он предпочитал общаться с блудницами, мытарями и грешниками, он обращал свои проповеди к заблудшим и униженным. Разве не так? Ну так вот в России – огромное количество душ, бедных материально и духовно, душ потерянных и жаждущих перемены. Просто-таки чистая доска и плодородное поле. А что прикажете делать с нечестивой землей? Набросить на нее мантию святости – есть ли способ лучше? Да? Oui? [263] Заменить дурного короля честным крестьянином, заменить деспотического Папу раскаявшимся большевиком – разве такое деяние не отвечает суровому духу Христова учения? И что не менее важно, перемещение краеугольного камня христианства в Россию, возможно, помогло бы преодолеть трагический раскол между западной и восточной православными церквями, объединило бы их чины. Стольких страданий на стольких уровнях возможно было бы избежать, если бы у Церкви достало благодати внять словам Богородицы. В недвижном покое Ее Непорочного Сердца беспорядочные кривляния Сталина показались бы грубым фарсом, комичным и дурацким одновременно, и поддержки он бы не нашел. Не забывай, это все 1917 год – тогда еще было время.
И теперь, ясным весенним утром, заново прокручивая в голове слова Домино, Свиттерс повторил про себя фразу: «Тогда еще было время». Тот факт – а это, безусловно, доказанный факт, что история мира убыстряется, – значит ли он, что времени остается все меньше? Или больше? Бобов в банке поубавилось – или бобы просто-напросто сыплются так стремительно, что возникает вихревая воронка? Свиттерс знал: в центре любого циклона есть зона покоя, небольшое пространство, словно бы недосягаемое для щупалец времени. Может, эта недвижная окружность – как раз то, что подразумевается под странноватой фразой «Мое Пренепорочнейшее Сердце»?
Заинтригованный Свиттерс, сидя на койке, на тридцать минут погрузился в медитацию – на тридцать минут по меркам стрелок и цифр, что, казалось, ничего не имели общего с той пустотой, куда он неизменно переносился через неподвижность медитации. (Пожалуй, «Непорочное Сердце» – ярлык для такого состояния вполне подходящий, не хуже и не лучше всех прочих.)
Вот теперь, сконцентрировавшись, он чувствовал, что вполне готов строить гипотезы насчет Сегодня Суть Завтра. Однако по пути в покои Красавицы-под-Маской он добрел на ходулях до кладовки и прихватил с собою бутылку вина. Мария Первая запротестовала было, что вино еще слишком молодое и пить его ну никак нельзя, Свиттерс же на это ответствовал, что в Непорочном Сердце такие термины, как «слишком молодое», – весьма условны, ежели вообще применимы. Престарелую повариху этот комментарий поставил в тупик, и пока она подозрительно приглядывалась к собеседнику – не кощунствует ли он, часом, – Свиттерс благополучно прогнал мысли о Сюзи, этим замечанием нечаянно вызванные.
А затем, пока он выпрашивал у Марии Первой штопор, Свиттерсу померещилось, будто он вновь слышит тявканье шакалов под самой стеной – это при свете дня-то! Лишь спустя минуту он осознал, что это всего лишь Боб и Мустанг Салли хихикают над какой-то только им одним понятной шуткой у грядки с луком. Уж не становится ли он параноиком? Нет, по крайней мере до Скитера Вашингтона ему далеко: тот, помнится, любуясь на звезды с палубы яхты, обронил: «Если вселенная и впрямь расширяется, видать, кто-то ее преследует, не иначе».
Там, где некогда торчала бородавка, осталось бледно-лиловое пятнышко. Визуальный шепот сменил визуальное зубоскальство и зримое карканье. В отблеске свечи оно казалось клочком сизого тумана, шрамом от гвоздя с древнего распятия, полоской тени, оброненной пролетающим мотыльком. Три месяца спустя после утраты своего божественного нароста плоти Красавица-под-Маской продолжала подчеркивать его отсутствие, просто-таки с маниакальной непреодолимостью потирая и пощипывая свой нос, точно один из тех сострадательных приматов в зоопарке, что открыто поигрывает со своими гениталиями, избавляя визитеров-подростков от чувства вины.
Поглаживая свой носяру, Красавица-под-Маской переводила взгляд с бутылки на Домино и с Домино на бутылку. Отбросив с лица волосы, Домино переводила взгляд с бутылки на Красавицу-под-Маской и обратно. Свиттерс улыбался краем губ.
– Уж эти мне океанические губки, – заметил он. – Удивительно, что в мире еще хоть сколько-то воды осталось.
О, что за сила заключена в логике абсурда! Не зная, что на это сказать, женщины убрали чайные принадлежности и стерли пыль с бокалов. Домино немного нервничала, представляя, как тетя отреагирует на Свиттерсовы толкования пророчества о пирамиде, Красавица-под-Маской явно чувствовала себя неуютно без покрывала – или, точнее, неуютно без маски, нуждающейся в прикрытии маски, – но, едва свыкнувшись с сей мыслью, дамы весьма порадовались бокалу вина с утра спозаранку. Тетушка и племянница отхлебывали помаленьку, Свиттерс, по обыкновению своему, глотал залпом. Женщины по большей части молчали; Свиттерс с каждым глотком становился все разговорчивее. Проверяя, далеко ли простирается ее доверие, он рассказал аббатисе все, что знал про пирамидально-голового шамана племени кандакандеро: о его происхождении, о его порошках и зельях, о его фаталистическом отчаянии в связи с вторжением в лес белого человека, о его открытии юмора и его попытках освоить магию такового, и наконец изложил шаманскую теорию о том, что смех – это некая физическая сила, которую возможно использовать как щит и как каноэ духа: на нем мудрейшие и храбрейшие – Истинный Народ – смогут плавать по реке, разделяющей и соединяющей Два Мира.