Остромов, или Ученик чародея

Все эти имена, а равно иерархию, Остромов помнил наизусть; дальше начиналось вольное пространство импровизации.

— Как вы помните, во время первого восстания эонов ряд сил воздержался, надеясь, как всегда, что их угнетение не коснется. Люцифер с немногими избранными, последовавшими за ним, основал новое царство знания, где не было места угнетению, а место в иерархии определялось исключительно умом и внутренней силой. После изгнания Люцифера с вернейшими он был оклеветан и провозглашен дьяволом, а христианская мифология окончательно закрепила за ним ад. Отсюда пошли бесконечные злобные карикатуры, — Остромов презрительно усмехнулся, — рога, хвосты и прочая мерзость людей толстокожих и пошлых. Однако после его изгнания в небесных сферах воцарилась такая диктатура, такое отсутствие свободного духа, что за первыми мятежниками последовали вторые — так называемый генералитет, как трактует его Великий Гримуар. Их отпадение от Престола Сил и бегство в ряды люцифериан интеллектуально опустошило Сферу Света, и понадобилась жертва Христа, чтобы примирить враждующие пространства.

Эк я загнул, подумал он одобрительно.

— Если я правильно вас понимаю, — ровным тонким голосом заметил Альтергейм, — это означает, что так называемую моральность приписали себе сторонники твердой руки?

— Разумеется, — пожал плечами Остромов. — Рай в трактовке христианских эзотериков, ранних в особенности, рисуется чем-то вроде огромной гимназии, где не принято задавать лишних вопросов. Одно из тончайших откровений христианства — о пребывании Христа в аду — трактуется обычно как искупление или изведение оттуда раскаявшихся, но в действительности, как ясно всякому непредвзятому уму, это было заключение мира с люциферианами. Без них человек никогда не стал бы свободен. Время вертикального рая, где только молились, а мыслить считали преступлением, — истекло уже в конце Рима.

— Скорее всего так и было, — тихо, как бы себе, сказал Альтергейм.

— Вернемся, однако, к участникам второго бунта, из которых Флерети был самым юным и сильным, — продолжал Остромов. — В большинстве списков Гримуара мы находим среди его атрибутов диадему — символ мудрости, бич — символ стимуляции, и череп — символ бренности. Что означает сочетание? Ответ ясен и непосвященному: путь к мудрости лежит через стимуляцию, тогда как альтернативным путем является бренность. Если мы не будем подхлестывать себя, наш удел — падение в череп Флерети, в бездонную чашу мирового забвения.

Испугавшись этой перспективы, Мурзина уставилась на него жадней прежнего. Ирина снисходительно усмехнулась.

— На пути познания нам предстоит не только миновать Стража, — это первый этап, выход за дверь, и для большинства из вас он давно позади, — но и обратить в союзники трех спутников Флерети, охраняющих главные тайны бытия от невежества и трусости. В прямом подчинении Флерети находятся Батим, Пюрсан и Абигар.

Он прошелся вдоль стены, разминая пальцы, и по-учительски повторил:

— Ба-тим, Пюр-сан и А-би-гар.

Не записывала одна Пестерева — она, впрочем, никогда не конспектировала лекций.

— Эти сущности, или, как называют их еще, псы истины, могут до смерти загрызть неопытного вопрошателя, но могут и доставить ему любые сокровища из охраняемых ими кладовых. К сожалению, овладеть ими невозможно без бича — то есть без угрозы; но если опыт окажется удачен, вы можете дойти с ними до отношений дружеских, почти равных, как со старым слугой. Разумеется, никакой фамильярности.

Левыкин готовно закивал.

— В сумерках, но не прежде полуночи, ибо в полночь выходят на свет духи более опасные, — тихо и таинственно заговорил Остромов, — при помощи магического жезла, с изготовления которого мы с вами начали, приступайте. Вам понадобятся философский круг, семисвечье и три заклинания. В центре магического круга укрепите белую свечу и обратитесь сначала с лаской, дабы дать представление о своей изначальной благорасположенности. Даю текст по Великому Гримуару: «О великий Батим, прошу тебя покинуть твое местопребывание, в какой бы части света оно ни находилось, чтобы явиться говорить со мной, — в противном случае заставлю тебя силой великого Бога живого, его возлюбленного Сына и Святого Духа; повинуйся незамедлительно, не то будешь вечно терзаем силою могущественных слов великого Ключа Соломона, коими пользовался он, дабы вынудить мятежных духов принять его договор; так что являйся как можно скорее, не то стану беспрерывно пытать тебя силой этих могущественных слов Ключа: Agion, Tetagram, vaiycheon stimulamaton у eipares rertragrammaton oryoram irion esytion existion eryona onera brasim moym messias soler Emanuel Sabaoth Adonay, te adoro et invoco». Полный текст латинского ключа перепишите отсюда, — и он пустил по кругу тетрадь, из которой зачитывал латинскую абракадабру. Как-то он попросил знакомого латиниста перевести ее, и тот рассмеялся. В оригинале, может, и был смысл — древний, варварский, куда глупее рокочуших и воющих звуков, но тысячи невежественных переписчиков стерли его начисто. Теперь, ежели каждое слово переводить отдельно, ибо все вместе они ни к одному языку не принадлежали, — выходило: священная тетраграмма (испорченная до бессмысленной ретрограммы) железно существующие тяготы варить и жарить одинокие пророческие испражнения обожаю и поклоняюсь.

От Остромова не укрылась улыбка Альтера.

— Присутствующие здесь знатоки древних и новых языков, — сказал он с учтивой язвительностью, — увидят в этом, конечно, бессмыслицу, ежели не издевательство. Однако позволю себе напомнить, что все языки восходят к единому образцу, слова которого мы за годы неряшливого использования исказили до неузнаваемости. Следы языка атлантов первого эона можно найти в латыни, греческом, нынешнем испанском, кое-что уцелело в итальянском и даже в русском, если принять на веру, что атланты дошли до средней Волги. Ничем иным я не могу объяснить существование Пензенского чуда, которое все мы увидим, если будущим летом совершим запланированное паломничество. Это, как вы, вероятно, знаете, сколоченный из досок идол, на котором грубо вырезано «Аштарот кугла», то есть чертова кукла, в российском просторечии. Духи понимают лишь праязык, который нам кажется испорченным, — и хвала создателю, что мы с вами на нем не говорим. Иначе весь мир слушался бы нас, предметы срывались с мест, и это привело бы, как вы понимаете, к непредсказуемым последствиям. Сакральное не бывает грамотным, и наоборот, — запомните это. Великие медиумы нарочно искажали суть открывшегося, дабы оно не стало достоянием профанов; подозреваю, что атланты нарочно меняли по одной букве, обучая языку дикарские племена.

Альтер старательно переписывал, не переставая, однако, бледно улыбаться.

— Дух явится, — продолжал Остромов, следя, чтоб переписывали аккуратно и побуквенно, с должным почтением к тайне, — и спросит — разумеется, мысленно, но так, что слова его прозвучат прямо в голове: «Кто ты, призывающий и так противно мучающий меня, и с какой целью воздвигся?». Ваш ответ должен быть тверд, и непременно вслух: «Я тот, кто жаждет знания; я тот, в ком три сокровища, — воля, сила и свобода». При этом ударьте перед собою жезлом, как если бы секли провинившегося. Дух потребует крови. Осторожно возьмите кинжал, или хотя бы простой нож, тщательно протертый спиртом или хотя бы водкой, и надрежьте указательный палец левой руки. На эту кровь Батим спустится непременно, не может не спуститься, — продолжал Остромов с обычной, а сегодня и возросшей силой убеждения. — Почувствовав его присутствие по характерному запаху — смеси серы, уксуса и печной золы, от его алхимических занятий, — скажите тоном приказа, не колеблясь, в полном сознании силы: «Батим, дух охраны и знания, явись мне в силе и сопутствуй на всех путях!».

— И что будет? — тонко спросил Альтергейм.

— Это никогда нельзя предсказать. Известно, однако, что Батим не приходит с пустыми руками, и в первую же ночь вы станете обладателем какой-либо формулы, или по крайней мере ценного указания, — осклабился Остромов.