Мертвые бродят в песках

– Кажется, все кончилось…

– Можно выезжать, – Насыр снова повеселел.

– За нами должны прислать машину. – Игорь тоже посмотрел в окно. – Если все в порядке – она скоро подъедет…

– За машину нечего волноваться, – сказал Насыр. – Как бы железную дорогу не занесло. Заносы в такую бурю у нас тут часто случаются…

– Подождем машину. Приедут – и все станет ясно. Насыр прошел в заднюю комнату и расстелил коврик для молитвы. «Милостивый Аллах! – подумал он, приступая к разговору с Богом. – Сохрани нас в дальней дороге, благослови то хорошее дело, которое мы затеяли. А мне не дай раньше времени умереть от болезни – не дай ей одолеть меня…» Когда сели завтракать, к дому Насыра подкатила «Волга» Это был председатель облисполкома Жарасбай вместе с Мусой.

– Здравствуйте, отец и мать! – Жарасбай поочередно обнял стариков, каждому тепло заглядывая в глаза. – Как вы тут? А я вот очень соскучился… – Он давно обращался к Корлан и Насыру как к родным отцу и матери; все детские годы Кахарман и Жарасбай провели вместе.

Старая Корлан протянула к Жарасбаю обе руки и поцеловала его в лоб.

– Ненаглядные мои, дай вам Бог здоровья. – Она поздоровалась и с Мусой. – Рад, небось, сыну. Он у тебя единственный, как и у нас Кахарман…

Жарасбай сел между стариками, Насыр положил ему руку на плечо:

– Мы ничего. А ты как? Как семейство? Наверно, и не видишь их, все дела?

– Дел, как всегда, невпроворот. Вот выехали, было по аулам, да из-за бури просидели в Шумгене. – Он принял из рук Корлан пиалу с горячим чаем.

– Хоть бурей вас к нам принесло, – довольно-таки строго сказал Насыр. – Совсем сюда не кажет носа начальство…

Но строгость эта была скорее напускной – Насыр гордился тем, что мальчишка, которого он когда-то спас в песках от смерти, стал теперь большим человеком в области.

– Отец, понимаю и принимаю вашу обиду. Но на этот раз я специально выехал в Караой – чтобы повидаться и посоветоваться. Сейчас собираем народ в колхозное правление – там и поговорим обо всем, обсудим наши невеселые дела. – Он посмотрел на Игоря и Болата: – Вас тоже приглашаю, дорогие друзья…

Но собрание состоялось не в правлении колхоза – здание было завалено снегом и песком по самые окна. Собрание решено было провести на почте. Туда все и отправились. Жарасбай начал с короткого выступления:

– Уважаемые земляки! Жизнь в нашей стране резко меняется – наступило время перестройки и гласности. Не хочу сказать, что перестройка победит в один день – нам предстоит годами разгребать то, что было наворочено застоем за несколько десятилетий…

– А про наше море не забудет перестройка? – спросили рыбаки, перебивая Жарасбая.

– Скажи прямо, – подал голос Камбар. – Когда прекратится издевательство над больным морем? Вылечит ли его перестройка?

– Все живое мрет вокруг, – поддержали бригадира рыбаки, – и люди, и скот. Пока вы там будете перестраиваться, мы здесь все подохнем!

Жарасбай примолк – все, что говорили сейчас рыбаки, было сущей правдой; он знал положение дел не хуже, чем они.

– Угомонитесь! – пришел на помощь Жарасбаю Насыр. – Дайте человеку высказаться до конца!

– О том, какая трагедия случилась здесь у нас, – знает весь мир. Ничего пока утешительного я вам сказать не могу, усугубляющаяся катастрофа практически уже не контролируется областным руководством – решения здесь должны приниматься на правительственном уровне, причем на уровне Союза… – Жарасбай помедлил; видно было, что ему тоже нелегко признаваться в своей беспомощности. Потом тихо сказал: – Давайте поговорим о Караое. Не буду повторять: ситуация у вас здесь плачевная – и мы, и вы, все это знают. Бюро обкома партии в связи с этим приняло вот, какое, решение: оставить Караой и переселиться в Шумген. Думаю, вы понимаете, чем продиктовано это решение, нам трудно обеспечить вас электроэнергией, связью; трудно доставлять к вам топливо. Колхоза в Караое практически нет. Людей здесь не наберется даже на одно колхозное отделение…

Люди снова зашумели, мало, кто был согласен переселяться в Шумген.

– А если море удастся спасти – снова здесь строить колхоз, так, что ли?

– Тогда и посмотрим, – ответил Жарасбай.

Ответ Жарасбая людей раздражил.

– Только и знаете – «посмотрим, посмотрим»… А думать когда?

– Всю жизнь отговариваемся: посмотрим, посмотрим… Так и море довели до ручки: все смотрели да смотрели…

С места поднялась Корлан, рыбаки смолкли, приготовившись ее слушать.

– Жарасбай, уважаемый! Хорошая у тебя душа – печешься ты о нас, нет спору. Но Насыр, которого ты почитаешь за отца, и Корлан, которую ты почитаешь за мать, никогда не покинут Караоя. Здесь они родились – здесь и помрут…

Сказала это Корлан тихо, но с таким несомненным достоинством, что Жарасбай лишь махнул рукой: никто отсюда никогда не уедет, остались самые крепкие.

– Неволить не будем, – мягко ответил он. – Хочу лишь сказать – это проблема, с которой мы теперь будем сталкиваться все чаще и чаще. Тяжело нам будет заботиться о вас – вот что я хочу сказать. Тяжело нам будет – а вам еще тяжелее, вот ведь что, земляки!

– Тогда и посмотрим! – засмеялись рыбаки, повторяя фразу Жарасбая.

– Ну и ладно, – Жарасбай тоже рассмеялся в ответ. – У меня есть для вас новость, между прочим… – Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт, вынул письмо. – Помните Нурдаулета? Мы-то думали, что он погиб в войну – нет, он жив! И теперь обращается к вам…

– Иа, Алла! – испуганно воскликнули собравшиеся.

– Жив? Вот новость – жив! – шумно удивлялись рыбаки. Жарасбай стал читать.

– «Дорогие мои земляки! Помните ли вы меня – рыбака Нурдаулета? Всю свою жизнь мечтал увидеть вас. После ранения в сорок пятом году я остался без рук и без ног. Не хватило у меня мужества вернуться к вам, решил – кому нужен такой. Здесь, в приюте, таких несчастных, как я, много. Жизнь моя прошла, сейчас я дряхлый старик. Но мечту быть похороненным в родном краю вынашиваю всю жизнь. Хочу, чтобы мое тело бросили в воду, в море – я заслужил это, потому что родился рыбаком. Исполните мою просьбу, дорогие земляки! Если вы дадите свое согласие, я напишу заявление начальству: за мной после смерти приедут и увезут тело для погребения. Жива ли моя дорогая Кызбала? Жив ли сын мой? Наверно, у Кызбалы давно уже другая семья, другие дети – если так, то не сообщайте ей ничего обо мне. Я накопил триста рублей денег, хотел бы оставить их сыну…

Вот и все, что я хотел написать вам, дорогие мои земляки.

Знайте – думая о Караое, плачу и плачу, и нет сил сдерживаться. С нетерпением жду ответа».

Все сидели пораженные. В звенящей тишине Жарасбай слышал тиканье своих собственных часов. Все сейчас думали о Нурдаулете, о его тоскливом сорокалетнем существовании в приюте на каком-то далеком острове, название которого они слышали впервые.

Боже, какая жестокая судьба? Кто же проклял эту жизнь так жестоко, что даже калеке без рук и без ног надо было сорок лет страдать, прежде чем свидеться с родной землей, с родными людьми. Кто же создал ее такой проклятой, если этот несчастный Нурдаулет устыдился вернуться в Караой, чтобы не быть обузой для всех, – почему он так подумал? почему люди, которые любили его, показались ему такими черствыми?

Все разом повернулись к Насыру – в ауле уже стало привычным, что последнее решающее слово было за старым рыбаком. Насыр встал. Он был готов разрыдаться – губы у него дрожали.

– Мы… мы… неужели мы звери? Сорок лет он не решался написать нам и только к концу жизни осмелился на эту малую просьбу… Теперь здесь нет уже людей, которые знали Нурдаулета. Даже Кызбалы здесь нет. Могу сказать ото всех, кто знал его, – это благородный человек. Таким он и остался. Нужно немедленно привезти Нурдаулета сюда – живым, а не мертвым! Пусть хотя бы оставшиеся дни он поживет среди нас… – Насыр помолчал, все поражаясь благородству Нурдаулета. – Какое достоинство: не желает быть обузой для нас живым, просит перевезти, лишь, когда умрет! Не спешите пока сообщать Кызбале про Нурдаулета. Кто знает, что тогда произойдет с ней, кто может предугадать? – Насыр решительно закончил: