Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2

Дрожа, полезли пробираться вдоль домов по кустам, так и не решаясь выбраться на дорогу.

– Чудо…. – проговаривала Елена, и чувствовала, что у самой до сих пор зуб на зуб не попадает от ужаса. Хотелось сказать кому-то спасибо за эти прожекторы – а видно кому – не было.

Перебежали, за поворотом, шоссе – и, старясь держаться в тени изгородей, пробежали еще километр – здесь асфальт резко кончался, – вынеслись на запущенную, проселочную уже, дорогу, вращавшуюся среди высоченных деревьев, бегом пронеслись мимо рушащегося игрушечного графского деревянного многоэтажного домика-терема (разновеликие башенки, мезонинчики – безумная фантазия капризной какой-то графинюшки), обращенного, при советах, в интернат для умалишенных детей, а позже – сожжённого, до высоких пугающих огарков фантастических архитектурных форм, – свернули, вослед пыльной немощёной дорожке, за круговой поворот – бегом, сквозь светлую редкую рощицу, потом через поле, еще один крошечный уже совсем лесок – и вот уже – родная глухомань! Через горбатую поляну, мимо Матильдиного колодца, донеслись до противоположного края деревни, и, не задумываясь, по известным Елене пазам, перемахнули через забор, рядом с запертой калиткой, и уже стучались к матери в окно.

– С ума сошли! Девки! Как же вы добрались! Заполночь ведь уже! – та от ужаса даже окно не отпирала – так и стояла с той стороны стекла, отказываясь верить, что они все-таки приперлись – да ночью.

– Ладно тебе. Всего-то четверть второго, – как можно более бодрым голосом чуть преуменьшила время Елена, глянув на Ольгины здоровенные электронные часы, смахивавшие то ли на наручную портативную розетку для варенья, то ли на антенну межгалактического корабля – и тут же делая страшные глаза Ольге, чтоб та не вздумала рассказывать Анастасии Савельевне о происшествии.

Побежали к умывальнику – скорей здороваться за металлический носик: с благословения ныряющей с улюлюкающим звуком дульки отмывать руки от псевдо-стога.

Мать всё не могла понять: чего это они безостановочно смеются. И, ворча, пошла стелить им постель в застекленной веранде, так и не зажигая света.

– Это что это за жердь вы с собой притащили? – с подозрением посмотрела Анастасия Савельевна на удочку, которую Ольга, от растерянности и взбудораженности, приткнула торчком прямо у обеденного стола.

Ольга, как верный герольд бамбука, обиделась:

– Я же рыболов! Мы сейчас на озеро пойдем! Знаете, как ночью клюет отлично! Вы разве не помните? Я же говорила!

Анастасия Савельевна решительно направилась ко входной двери со связкой ключей:

– Сейчас вот запру вас здесь, снаружи – и все. До утра. Да вы что, в самом деле?! Неуёмные.

– Мам, да ты чего? А если нам пописать выйти захочется?

– Горшок вон в углу.

– Маааам… Да ты чего…

Анастасия Савельевна вдруг изобрела другую меру пресечения:

– Так. Раздеваться тогда обе и марш под одеяло. Одежду я вашу заберу. До утра. Под домашний арест. Чтоб вы даже не вздумали на озеро ломануться, пока не рассветет! Дурьи две башки. Завтра день будет – пойдете и искупаетесь спокойно.

Взволновавшись не на шутку их хиханьками, Анастасия Савельевна подумала еще с секунду. Арестовала еще и удочку. Спустилась с крыльца и сердито ушла к себе в дальнюю комнату.

Спать, конечно, не было ни малейшей возможности. И Ольга, и Елена словно до сих пор не могли вполне вернуться на землю, после чуда избавления от смертельной опасности. Замотавшись в простыни, усевшись (Ольга – белой жужелицей на раскатанном кресле с круглыми высокими подлокотниками, Елена – облокотившись локтями на круглый, шатающийся, тяжелой тканой скатертью с кистями покрытый обеденный стол под громадным платяным абажуром), немедленно же взялись решать крайние, последние (они же первые) проблемы бытия.

Минут через десять эсхатологических бесед, Ольга, отдернув тяжелую занавеску на окне, и глядя на черные заросли пионов и густую вишню, спросила простым (как будто осведомляется о расписании электричек) голосом:

– Лен. А вот скажи, как ты думаешь – все ли спасутся? Мне кажется, что все-таки, рано или поздно спасутся все. Бог никого не оставит в аду.

– Мне кажется, это какой-то упрощенный подход к правилам игры, Оль. А Гитлер? А Сталин? А Ленин? А Ирод? А Иван Грозный? А Нерон? А моральные уроды гэбэшники и гитлеровцы, пытавшие и убивавшие людей? Ты считаешь, это справедливо, если праведники и мученики, которых эти нелюди убивали, не только не будут отмщены, а и как бы будут приравнены к своим палачам? Разве Господь допустит такую несправедливость в Вечности? Я думаю, что спасутся только те, кто кается и кто просит Христа о спасении, кто принял Христа. А что значит «каяться» – если взять греческое исходное слово метанойя – это значит полностью переменить весь строй своего ума, совершить переворот в собственном сознании, обратиться, перестать совершать этот грех, совершить переворот в себе, навсегда отвернуться от своей предыдущей жизни. Господь может простить всё. Но если какой-то человек продолжает убивать, или предавать, или совершать что-то чудовищное, о чем даже молвить страшно – это же тогда уже сознательный выбор этого человека. Этот человек выбирает жить в аду. Земная жизнь – это время выбора. И если кто-то выбирает – своими делами и убеждениями – идти в ад – они в ад и пойдут. И потом… Христос ведь прямо сказал, что есть те, кто пойдет в вечную муку.

– А мне кажется – Господь наш милостив! Он рано или поздно всех спасет и помилует, – возразила Лаугард. – Все спасутся!

– Большой привет тебе от кастрата Оригена.

– Что ты такое говоришь?! – ужасалась в темноте Ольга. – Какого кастрата?!

– Тот факт, что он сам себя кастрировал «ради Царствия Небесного», чтоб не искушаться и чтоб не вводить никого в искушение своей красотой, – рассмеялась Елена, – это, пожалуй, было в нем самым симпатичным и положительным качеством! И выгодно отличало его от церковных демагогов. Возможно, только это и перевесит его абсолютно идиотские идейки, и в частности идейки об апокатастасисе, с которыми он носился – которые, по сути, Бога изображают вруном, шарлатаном и извращенцем. Нет, Оль… Я все-таки не думаю, что все спасутся. Христос, все-таки, сказал по-другому. Ты думаешь, Господь стал бы врать? Нет, не все спасутся. Есть те, кто пойдут в ад, в вечную муку и в вечную смерть. Иначе убийца, мучитель – и его жертва были бы равны.

– Ну… Я же не о злодеях забочусь! Злодеев-то, конечно, не жалко, пусть сдохнут в аду! – приподнялась Ольга и качнула огромный платяной абажур. – Я же о нормальных людях! Предположим: живет какой-то человек – но не успевает при жизни креститься, не успевает уверовать в Бога – и вдруг внезапно умирает! И что – он в ад попадет? В вечные муки? Я понимаю: такие люди – грешники, и тем более, если они не крещеные, но ведь…

– Грешники? – успела выговорить Елена – и чудовищно чихнула – от слетевшей в темноте с абажура пыли. – Мы все, Оленька, законченные грешники. Никто, ни один человек на земле не спасся бы, если бы Спаситель не искупил бы нас Своей кровью. А то, о чем ты говоришь… Ты, в общем-то говоришь о добрых хороших людях, но которые по какой-то причине не успели уверовать по-настоящему, принять Христа и покаяться при жизни… И грехи их не прощены… Возможно, если Христос видит, что в общем-то эти люди творили Божьи дела, то их Христос может выкупить у вечной смерти – уже после физической их смерти – даже тех, кто не принял Христа при жизни. Я убеждена, что ничего невозможного для Христа нет. А уж как Христос распорядится с душами хороших людей, не успевших, по какой-то причине, принять Христа при жизни – я думаю распорядится Христос в миллион крат лучше и прекраснее, чем мы с тобой, грешные, даже представить можем!

Лаугард с счастливейшим выдохом, как будто все мировые проблемы в их присутствии и при их посредничестве только что решены, и зрительствуют они уже при конце истории, вскочила и побежала босиком по полу к стоявшему на буфете матово отблескивавшему ведру с колодезной водой – зачерпнула черпаком, залпом выпила, прямо через край, и резко выпалила: