У черты заката. Ступи за ограду

— Ты, однако, порядочная притворщица, — сказал Жерар, отодвигаясь, чтобы дать ей место. — И лгунишка. Не стыдно, нет?

— А вот и ни капельки…

Фонарь снаружи, на выступе крыльца, бросал в комнату перекошенную тень оконного переплета. В гостиной неторопливо пробили часы.

— Одним словом, год начался… Интересно, принесет ли он нам исполнение желаний, — задумчиво сказал Жерар.

— У тебя какие? — шепнула Беба, прижимаясь к мужу.

— У меня? Трудно даже сказать… А у тебя, наверно, целая куча?

— Нет-нет, Херардо… Если хочешь знать — совсем мало. В общем, главное одно. Но это такое, что… Ну, самое главное, понимаешь?

— Гм! Притворщица — это раз. Лгунишка — уже два. Теперь, оказывается, вдобавок ко всему этому еще и интриганка. Какие-то таинственные желания…

— Херардо…

— Слушаю вас, мадам.

— Знаешь, чего мне хотелось бы больше всего на свете?

Жерар засмеялся.

— Пари, что угадаю? Изумрудное колье, что мы видели позавчера у Гутмана…

Тело ее словно окаменело в его руках, сделавшись вдруг чужим и враждебным. Вырвавшись, она отодвинулась и спрятала лицо в подушку. Жерар покосился на нее и закрыл глаза, подавив вздох. Через минуту он приподнялся, взял жену за плечи и повернул к себе ласково и настойчиво.

— Ну, в чем дело, моя маленькая?

Она упрямилась, потом повернула голову и посмотрела ему прямо в лицо. Слезы на ее глазах блестели в отсвете наружного фонаря.

— Не делай хотя бы вида, что тебя это интересует! Или отгадывай сам — ты ведь такой чуткий и проницательный, мой Херардо! Очень жаль, что на этот раз ты почему-то не отгадал моего главного желания… — Голос ее оборвался всхлипом, но она продолжала упрямо, уже со злой насмешливостью: — А мне вот больше всего на свете хочется взять первое место на конкурсе красоты и получить титул «Мисс Аргентина», как эта Ивана Кисслингер! Какие же у меня могут быть еще желания! Я ведь всего только раскрашенная кукла, с которой иногда приятно провести ночь, не правда ли?

Новый год Беатрис встретила в Кордове, у Гонтранов, задержавших ее с отцом от самого рождества; чопорный профессорский дом, пропитанный университетскими традициями и католицизмом, был бы порядком скучен, но на праздник сюда собралось много молодежи, и Новый год встретили весело — с бесчисленными ракетами и танцами до утра на асотее [40].

В Буэнос-Айрес она возвращалась поездом, одна: доктор Альварадо остался продолжать переговоры с одним издательством. Столица встретила ее духотой, от которой она уже успела отвыкнуть за месяц, проведенный в горном климате; пустяковое дело — разыскать такси и добраться с вещами домой — утомило Беатрис больше, чем в Кордове утомляли многочасовые верховые прогулки. Мисс Пэйдж, против обыкновения, поцеловала воспитанницу с материнским радушием и накормила почти вкусным обедом. Доедая пудинг, Беатрис поинтересовалась, не звонили ли ей от Мак-Миллана. Оказалось, что звонили вчера, в субботу.

— Вы сказали, что я приезжаю сегодня?

— Да, и особа, которая звонила, просила вас быть на службе в понедельник утром. Сказала, что ждет вас, чтобы передать дела. Мне показалось, она не особенно довольна задержкой, — добавила мисс Пэйдж. Беатрис прониклась сознанием собственной значимости — никто еще никогда не задерживался для передачи дел ей, Доре Беатрис Альварадо, и не огорчался из-за ее опозданий.

— Подождет, — важно сказала она. — Завтра только четвертое, не так уж я и опоздала…

На следующее утро Беатрис проснулась по будильнику в половине восьмого. Оделась она как можно строже, по-деловому: черный тальер, чулки со швом, прическа в виде небольшого греческого узла. У цветочницы на углу Лас-Эрас были ландыши — Беатрис мысленно подсчитала свой капитал (Кордова, увы, съела все ее карманные сбережения) и рискнула разориться на пять песо. Крошечный букетик она тут же приколола к лацкану и в троллейбусе все время пыталась уловить свое отражение в стеклянной переборке.

Ровно в девять она вышла из расхлябанного, визжащего лифта на четвертом этаже старого дома на улице Тукуман, расположенного — в буквальном и переносном смысле — под сенью Дворца трибуналов. До сих пор Беатрис о таких местах только читала, в частности у своего любимого Диккенса — всякие Докторс-Коммонс, Грэйс-Инн и прочие трущобы; подъезд был зажат между двумя лавчонками, одна из которых торговала канцелярскими принадлежностями и конторскими книгами, а в другой снимали с документов фотокопии, переписывали на машинке любые бумаги и размножали их на мимеографе. Сам же дом с первого по шестой этаж представлял собой огромный улей с сотами, где в каждой ячейке сидела некая чернильная пчела с высшим юридическим образованием. Беатрис никогда не думала, что дом, населенный крючкотворами, может до такой степени пропахнуть чернилами, старыми бумагами и пылью.

Сумрачный коридор, обшитый панелями темного дерева, мог навести уныние и на более решительную натуру. Миновав дюжину дверей, украшенных бронзовыми и алюминиевыми табличками с именами нотариусов и адвокатов, Беатрис с робостью остановилась перед той, где красовалось имя Джозефа Мак-Миллана. Помедлив секунду, она несмело постучала. «Входите», — крикнул изнутри женский голос. Беатрис вошла и едва не растянулась, зацепившись каблуком за оторванный край линолеума.

— Да, детка, в этой берлоге нужно быть осторожной, — сказала сидящая за столом девушка. — Вы Дора Альварадо?

Беатрис молча кивнула, уничтоженная собственной неловкостью.

— Меня зовут Анхелика, — представилась та, подавая ей руку. — Не смущайтесь, это старый хрыч должен краснеть — не будь он шотландцем, пол давно был бы починен. Я тоже вначале всегда здесь спотыкалась. Так вот вы какая… Однако, у старика есть вкус, ничего не скажешь! Можно, я перейду на «ты»? Понимаешь, иначе я не терплю, да и потом я на восемь лет старше тебя. Старик говорил, что тебе восемнадцать? А мне двадцать шесть, так что видишь. Слушай, ты меня страшно подвела. Я думала, ты приедешь в субботу, и уже заказала билет на вечерний поезд, пришлось перекомпостировать на сегодня. Ладно, время есть, я тебя пока введу в курс дела, а после обеда явится сам хрыч. Он что, ваш знакомый?

— Да, он давно знает папу, — тихо отозвалась Беатрис. — Вы имеете в виду доктора Мак-Миллана?

— Ясно, кого же еще, старого хрыча Мака… — Подожди, — зловеще сказала Анхелика, — посмотрю я, какими именами ты будешь называть его к моменту моего приезда… Он сказал тебе, что я возвращаюсь только к концу марта?

— Да, сеньорита Анхелика, я знаю.

— Какая я тебе Анхелика, зови меня Хелли. Характер у меня и в самом деле не ангельский, скорее наоборот. Тем более с таким патроном… Ну ладно, Дора. Садись пока, поболтаем! Или перейдем лучше в комнату хрыча, там удобный диван…

Беатрис еще раз окинула взглядом место своей работы — шкафы с унылыми рядами папок, большой, заваленный бумагами стол, пишущая машинка на маленьком металлическом столике на колесиках — и пошла за Анхеликой в другую комнату, где письменный стол был получше и за стеклами шкафа вместо папок стояли толстые книги.

— Куришь? — спросила Анхелика, когда они сели на удобный старый диван.

— Нет, спасибо…

— Ничего, научишься.

Она закурила и стала знакомить Беатрис с ее обязанностями: как отвечать на телефонные звонки, как принимать посетителей, как классифицировать корреспонденцию, как оформлять письма и вообще деловые бумаги. Та слушала, покорно кивая, и с ужасом чувствовала, что вся эта премудрость улетучивается из головы с той же быстротой, с какой Хелли ее излагала.

— Ну ладно, не все сразу. Вообще хрыч не станет на тебя рычать из-за всякого промаха, в этом надо отдать ему справедливость. Если бы не его жадность, он вообще был бы терпимым парнем. Если не секрет — сколько он тебе дает?

— Пятьсот песо, Хелли.

Та кивнула, словно не ожидала ничего другого.