У черты заката. Ступи за ограду

— На вашем месте, лейтенант, — сказал Пико, — я бы не афишировал воспитание, полученное в конюшне…

Через минуту он сидел в машине рядом с Хуаресом.

— Зря, доктор, — сказал тот. — Чего вы этим добились?

— Я ведь юрист, компаньеро. Мое дело — отстаивать соблюдение законов.

Хуарес скептически хмыкнул. Машина тронулась и пошла, подпрыгивая на неровной булыжной мостовой.

— А теперь вам, блюстителю законов, — усмехнулся Хуарес, — придется сидеть вместе с их нарушителем.

— Отчего же не посидеть в хорошей компании.

— А вы учли, что в стране не снято военное положение?

— Я все учел, компаньеро, — сказал Пико, доставая сигареты. — Даже то, что компания будет хорошей…

Перекрытие бункера обрушилось около половины второго — он запомнил время, потому что незадолго перед этим смотрел на часы. Света тогда уже не было, и ему пришлось долго держать перед глазами руку, где на запястье мерцал едва различимый в темноте венчик светящихся цифр, а потом он еще подумал, что времени прошло удивительно мало — ему казалось, что налет длится уже целые сутки. На самом деле прошло всего два с половиной часа.

Общее угрожаемое положение — vor-alarm — было объявлено в городе около одиннадцати вечера. Гудрун уже собиралась уходить — рано утром она должна была ехать в Мюнхен, где какой-то чиновник обещал навести справки относительно ее родителей. Когда медленно взвыли сирены, она побледнела и в ее глазах появилось знакомое затравленное выражение. «Включите радио», — попросила она; сирены продолжали выть мрачно и заунывно, за стеной суетилась квартирная хозяйка, наверное, собирала вещи. Когда нагрелись лампы, они услышали знакомый голос диктора ПВО: «…общем направлении Франкфурт — Регенсбург — Линц — Вена. Внимание, внимание! Сильные соединения вражеских бомбардировщиков, вторгшиеся в западные области рейха…» Он выключил приемник и сказал, что беспокоиться нечего — томми пролетят севернее. Но Гудрун была совсем девчонка, и к тому же — беженка, проделавшая под бомбами весь путь от Вартегау до Баварии; успокоить ее не удалось.

И она оказалась права. То ли проморгала служба воздушного наблюдения, то ли английские рейдеры неожиданно изменили курс, но не прошло и пятнадцати минут — они с Гудрун едва успели дойти до бункера, — как сирены взревели снова. Толпой овладела паника: осенью сорок четвертого года для немецкого горожанина не было более страшного звука, чем этот прерывистый, точно захлебывающийся от ужаса рев. Сигнал «acuta-alarm» давался только в обреченных городах, когда становилось ясно, что именно сюда направляется сегодня смерть, запертая в бомбовых люках «Ланкастеров» или «фортрессов».

Да, около входа в бункер началась в тот вечер настоящая свалка — как у трапа на шлюпочную палубу, когда корабль уже погружается. Страшным был визг и плач детей — их было тут очень много, и грудных, и побольше, и все они кричали так, словно на них уже падал огненный дождь фосфора, — но и этот отчаянный тысячеголосый вопль, и рвущий барабанные перепонки рев сирен — все это словно заглохло, когда он услышал самолеты. Однажды — уже позже, в Америке, — он пытался рассказать кому-то, как это выглядит, но его собеседник вряд ли многое понял. Об этом не расскажешь, это нужно услышать самому, собственными ушами — этот космический, выходящий за пределы всех земных представлений гул восьми или двенадцати тысяч мощных авиационных моторов, работающих в режиме предельной перегрузки, и услышать не со стороны (не так, как недавно слышали его англичане на побережье Ламанша или французы в своих северных департаментах), а именно здесь, в городе, на который с неотвратимостью потопной волны движется сейчас эта несущая смерть армада…

Протискиваясь к входу, толкая перед собой истерически всхлипывающую Гудрун, он еще успел посмотреть на небо. Над изломанной линией крыш в конце Бисмаркштрассе, за шевелящимся частоколом прожекторов, уже бушевал во мраке бесполезный фейерверк заградительного зенитного огня. Они были уже на лестнице, когда за их спиной, гася синие лампочки, встало и разлилось мертвенное, как лунный свет зимней ночью, магниевое сияние первых осветительных бомб.

Электричество погасло около полуночи, к этому времени в бункере уже было трудно дышать от дыма и газов, засосанных сверху вентиляторами. В темноте еще громче заплакали дети, раздались истерические выкрики, требующие запасных фонарей. Кое-где стали зажигаться, тускло мерцая в спертом воздухе, крошечные стеариновые плошки. Руки Гудрун, судорожно вцепившиеся в него, колотило как в лихорадке. Теперь, когда умолкли вентиляторы, можно было различать отдельные звуки в проникавшем снаружи грохоте. Иногда воздушная волна от особенно близкого взрыва с нестерпимым лязгом била в железные крышки аварийных люков, словно разъяренное чудовище бешено ломилось в бункер; иногда казалось, что в промежутке между двумя раскатами грома можно расслышать яростный сверлящий визг новой бомбовой серии, снижающейся прямо им на головы…

Ему казалось, что с начала бомбежки прошло очень много часов. Трудно было представить себе, что там, наверху, могло остаться что-то еще не уничтоженное, но бессмысленное уже уничтожение продолжалось, новые и новые волны «Ланкастеров» проплывали над городом, сбрасывая бомбы на свет пожаров, разнося в прах и щебень пылающие развалины. Потом наступило какое-то отупение. Он сидел, уже ничего не соображая, ему запомнилось только, как дрожали плечи Гудрун, как молилась и что-то выкрикивала женщина неподалеку от них, очевидно сошедшая с ума, как ребенок все заходился слезами и удушливым кашлем. Сам он — это ему тоже запомнилось — не испытывал в тот момент ни страха, ни жалости к человеческому стаду, вместе с ним обреченному на смерть в бетонной могиле. Только одна мысль все время не давала ему покоя: ради этого не стоило приезжать сюда из Берлина, лучше было бы погибнуть там, как погиб отец…

Он осторожно отнял руку, за которую цеплялась Гудрун, и посмотрел на часы, было около половины второго. Ему еще показалось, что наступило затишье. А потом…

Ян усмехнулся и вытянул под столиком скрещенные ноги, откинувшись на спинку кресла. Да, сейчас эта улица выглядит совсем иначе. «Экономическое чудо» во всей его наглядности: отполированный шинами асфальт, зеркальное стекло витрин, за стеклом — изломанные руки и осиные талии манекенов, бесшумно скользят «опели» и «мерседесы» последних выпусков, девчонка в джинсах листает у журнального киоска номер «Скрин-Гайд». И молодые подстриженные липы, и ласковое солнце золотой осени, и музыка. А в ту ночь здесь кипел и пузырился асфальт — там, где его не загромоздили обломки, — и изгрызенные бомбами фасады стояли как черная решетка на фоне бушующего за ними пламени, как черные решетчатые ворота преисподней. Выл и ревел пожираемый огнем воздух, и странная огненная метель мела по улице — он так и не понял тогда, что это было: листы бумаги из какого-нибудь архива, или горящие птицы, или пылающие клочья сена, какие можно видеть на деревенском пожаре, — все это крутилось и мчалось в воздухе вместе с искрами, головнями и прахом распадающихся зданий. Он тогда сразу ослеп, но кое-как, протирая глаза и защищая их руками, успел увидеть, как упала Гудрун. Она упала, не отбежав от бункера и сотни метров. Что-то длинное и горящее — оно пролетело наискось, крутясь, как пропеллер, — настигло ее посреди улицы и…

— Простите, который час? — окликнули Яна из-за соседнего столика. Он посмотрел на часы, ответил. Двадцать минут четвертого, скоро должен подойти Хорват. Зря, в сущности, ввязался он в это дело…

Он подавил зевок и закурил. Зря? А почему, собственно? Что ему еще остается?

Дядя Йозеф уговаривал его не уезжать из Аргентины. Действительно ли в нем заговорили родственные чувства, или просто племянник уже успел зарекомендовать себя неплохим помощником в делах — неизвестно, да и неважно. Так или иначе, карьера была ему обеспечена: дядюшка вел дела по всей Латинской Америке. Стать компаньоном, жениться (это проще всего) и… И что? Копить деньги и наслаждаться жизнью?