У черты заката. Ступи за ограду

— Так вы действительно ждали даму, — сказала Беатрис.

— Да, собрались в кино. Хотите вместе, донья инфанта?

Беатрис не успела ответить — донья Элена подошла к столику и бросила на нее взгляд, в котором мелькнуло удивление.

— О, сеньорита Альварадо, — сказала она с любезной улыбкой, — и вы здесь. Как поживаете?

— Добрый вечер, сеньора, благодарю вас. Как себя чувствует ваш маленький?

— Надо думать, неплохо, — засмеялась донья Элена, садясь напротив Беатрис. — Это не ребенок, а фокстерьер!

— Хуже, — мрачно сказал Хиль. — Не будьте оптимисткой, донья Лена.

— Очень много хлопот? — сочувственно спросила Беатрис.

— Вы не можете себе представить! Верите ли, за полтора месяца я первый раз вырвалась сегодня в кино… Хиль, билеты уже взяли?

— А что, разве нужно заранее? Возьмем сразу.

— Ну конечно, так они и будут нас ждать! Я же просила зайти раньше!

— А донья Элена права, — сказал Пико. — Идем-ка лучше сейчас, иначе ничего не выйдет. На тебя брать, Дорита?

— Спасибо, я не могу сегодня. Что вы хотите смотреть?

— Что-то французское, называется «Эта проклятая девчонка». Очень хвалят героиню, какая-то совсем неизвестная — как ее? — Бидо, Бридо, что-то в этом роде. Так ты действительно не можешь?

— Я просто занята, — сказала Беатрис. — Да и вообще, я сейчас охладела к кино.

— Вы, донья инфанта, не изворачивайтесь, — сказал Хиль, вставая из-за стола. — Признались бы уж прямо, что у вас вечером любовное свидание. Поразительная вещь, как иногда обманчива внешность. Впрочем, попы утверждают, что дьявол способен надевать любую личину.

— Идем, лекарь, — перебил его Пико.

— Иду, иду! Так что же скажет на этот счет ваше католическое высочество? — не унимаясь, обратился он к Беатрис.

Та через силу улыбнулась:

— Я не сильна в демонологии, дон Хиль. Но говорят, тихая вода глубже, так что, может быть, вы и правы.

— Значит, сами признаете, что завели здесь какие-то шашни? — Хиль засмеялся и погрозил ей пальцем. — Ах, донья инфанта, донья инфанта! Подумать только, что делают с людьми йод, безделье и ультрафиолетовые лучи…

Элен бросила взгляд на лицо Беатрис и вдруг вспылила:

— Слушайте, Ларральде, идите к дьяволу! Чего вы привязались, в самом деле!

Хиль сделал испуганное лицо и заторопился к выходу следом за Пико, крикнув, что будут ждать у кинематографа.

— Не обращайте внимания, — пробормотала Беатрис. — Я очень устала сегодня, мне просто немного не по себе… Я, наверное, пойду…

— Посидите, — сказала Элен. — На улице еще жарко.

Они помолчали. Мосо поставил перед Элен заказанный ею гренадин и отошел, окинув клиенток нагловатым оценивающим взглядом, Беатрис подумала, что раньше на нее никто так не смотрел. Или просто не замечала?

— Я, наверное, кажусь вам идиоткой, — усмехнулась она. — В самом деле, это вторая наша встреча, и вы оба раза видите меня на грани истерики. Впрочем, не бойтесь, это просто так говорится, что на грани, а вообще-то я редко плачу… Даже удивительно…

Элен смотрела на нее молча, внимательно и — как в первый момент — немного удивленно. «Прости меня господь, но она глупа, — подумала вдруг Беатрис со внезапным раздражением. — Нельзя безнаказанно быть такой красивой, при этой внешности ум был бы уже просто расточительством. Впрочем… Джерри сказал тогда, что она старше меня всего на два года? Я бы подумала — на все шесть…»

Элен действительно выглядела теперь старше своих двадцати двух лет. Она немного пополнела после рождения Херардина — совсем немного, но ее фигура утратила прежнюю мальчишескую гибкость, а красота стала почти вызывающей — донья Элена Монтеро приближалась теперь к тому типу, который был в моде полвека назад и на языке того времени определялся словами «роскошная женщина».

— Почему вы думаете, что я боюсь истерик? — сказала Элен. — И никакого особенно странного впечатления, сеньорита, вы на меня не производите. Что у вас какие-то неприятности или заботы — это видно. Но у кого их нет?

— Если говорить о заботах, то есть, очевидно, заботы очень приятные, хотя и трудные. Я, например, думаю о вашем маленьком. Ведь тревогу о нем вы не променяли бы ни на какую беззаботность, не правда ли, сеньора? Я даже думаю, что и такая забота, как забота о прокормлении голодной семьи, является, в сущности, приятной и утешительной…

— Вы ее испытали, сеньорита? — с улыбкой спросила Элен.

— О нет, конечно. Это, если хотите, просто умозаключение. Ведь, в конце концов, к большинству выводов приходишь чисто спекулятивно, не правда ли?

Элен пожала плечами:

— Мне не совсем понятно, что вы сказали относительно спекуляции. Среди моих поставщиков есть один спекулянт, но я не замечала, чтобы он был таким уж умным. И если уж говорить о его выводах, то боюсь, он будет делать их сидя на скамье подсудимых…

На этот раз улыбнулась Беатрис.

— Я имела в виду несколько иное, сеньора, но неважно. Так вот, если говорить о заботах, то, по-моему, самая неприятная из них — это когда ты сама являешься единственным ее объектом. Вы понимаете — одно дело беспокоиться о семье, ребенке и тому подобное и в то же время ощущать мир внутри себя, и совсем иначе себя чувствуешь, когда у тебя в душе полный разлад, хаос, и ты к тому же совершенно одна, без каких бы то ни было обязанностей по отношению к окружающим…

— Вы думаете, это возможно? — задумчиво спросила Элен.

— Что, сеньора?

— Ну вот — не чувствовать никаких обязанностей, как вы сказали.

— Мне нечего думать, сеньора, я это испытываю на собственном опыте!

— Но ведь вы же не в пустыне живете, верно? У вас разве нет семьи?

— Почему, у меня есть отец, но он сейчас за границей. А друзей — по-настоящему — нет. С Пико мы, если хотите, просто хорошие и старые приятели, не больше. У меня был один настоящий друг, но я его оттолкнула…

— Зачем же, если это был друг?

— Боже мой, зачем! Так вышло, сеньора. Вы спрашиваете, как будто к любому человеческому поступку применимы вопросы «зачем» и «почему»… — Беатрис помолчала и натянуто улыбнулась: — Видите, я осчастливила вас еще одной исповедью. Увидев меня в третий раз, вы, несомненно, испытаете желание перейти на другой тротуар, не правда ли? Кстати, я однажды видела вас с малышом в пассаже.

— Да? — Элен смотрела на нее не то рассеянно, не то задумчиво. — Мы иногда бродим с ним, рассматриваем витрины. Сеньорита, мне очень хотелось бы, я была бы просто рада, если бы смогла чем-то вам помочь. Хотя я, конечно, не представляю себе — чем…

— Право, вы так любезны, — салонным тоном ответила Беатрис. — Я бесконечно тронута. Вы не опоздаете в кино?

Элен взглянула на часы:

— Да, мне пора уже…

— Это в каком кинематографе? — спросила Беатрис.

— Здесь рядом — «Гран Мар», на углу Сальта и Люро.

— О, это мне по пути, — небрежно сказала Беатрис, начиная натягивать перчатки. — Я вас провожу, сеньора, если не возражаете…

Получив вечером телеграмму, Альтвангер немедленно отменил все намеченные на завтра встречи и заказал место на утренний самолет. Ночь он провел отвратительно, его знаменитый нюх говорил на этот раз, что история так просто не кончится.

От предварительного телефонного разговора с Флетчером он решил воздержаться, хотя его неудержимо тянуло снять трубку и вызвать междугородную. Лучше было сначала обдумать все самому.

Но из обдумывания ничего не получилось. Проворочавшись несколько часов без сна и выкурив пачку сигарет, Альтвангер плюнул и решил, что утро вечера мудренее. Потом он сидел в самолете, мрачный и невыспавшийся, и мысленно проклинал инженера Хартфилда, компанию «Консолидэйтед эйркрафт», проблему ремилитаризации Германии и — с особым жаром — чванную дуру Пэм Флетчер.

В девять часов самолет приземлился на чистеньком аэродроме Уиллоу-Спрингс. Накануне в городе ударили необычные для февраля заморозки, термометр опустился до тридцати градусов [101], и Альтвангер, шагая напрямик через газон по хрусткой от мороза траве, пробормотал еще одно проклятие — на этот раз по адресу предательской новомексиканской зимы. Из Вашингтона он вылетел в легком пальто, теперь не хватало только подцепить грипп!