У черты заката. Ступи за ограду

— Приезжий? — спросил он, оглядев Фрэнка. — Тоже из Бэрбенка?

— Нет, я из другой фирмы.

— А-а. Тут сейчас почти все приезжие — парни с «Локхида». Бегают как наскипидаренные.

— Еще бы, — сказал Фрэнк.

— Так они, сукины дети, сами и виноваты! Знали же, что на этой машине нельзя летать.

— Ерунда, мало ли что можно теперь выдумать.

— А я вам говорю, что знали, — возразил часовой. — На этой ихней машине летал наш испытатель, от воздушных сил. Он после отказался, сказал, что до какой-то скорости можно, а после что-то там такое нарушается — устойчивость или управление, я уж не знаю…

— В том-то и дело, что не знаете, — сказал Фрэнк. — Здесь проводится последний этап всего цикла испытаний. Прототип испытывается сотни раз на заводе, так что трудно предположить, чтобы какой-то конструктивный дефект не был замечен раньше.

— Ну, не знаю, — повторил солдат. — Вам, конечно, виднее. А только вся эта история с новым «Локхидом» воняла с самого начала. Спросите у любого! Капитан Хэйрер отказался летать — это было неделю назад, — и тогда они вызвали своего парня и договорились. Говорят, заплатили ему кучу денег. Семье-то, конечно, повезло…

Фрэнк еще побродил по территории базы и вернулся к бараку для приезжих — длинному низкому сооружению из гофрированного алюминия, на крыше которого местные шутники воздвигли громадную неоновую вывеску «Статлер-Шератон». Бойд был уже в постели, с несколькими бутылками пива на ночном столике и свежим номером «Эсквайра» в руках. Когда вошел Фрэнк, он отложил журнал и потянулся, закинув руки за голову.

— Были в аптеке? — спросил он, кончив зевать. — Если хотите пива — пейте, я запасся.

— Спасибо, я уже пил, — сказал Фрэнк. — Только не в аптеке, а в баре. Почему вы спросили про аптеку?

— Да там же эта, как ее… — Бойд опять зевнул, провыв при этом нечто нечленораздельное. — Молодые люди, вроде вас, знакомство с базой обычно начинают оттуда.

Фрэнк сел на свою койку, застланную зеленым армейским одеялом, и задумчиво посмотрел на Бойда.

— Что она, в самом деле привлекательна? — спросил он.

Бойд пожал плечами:

— Кому что нравится. Впрочем, этот тип нравится почти всем — сплошной секс.

Фрэнк подумал.

— Нет, мне она, пожалуй, не понравится, — решил он и стал расшнуровывать туфли. — Черт, сколько песку…

— Пустыня, чего вы хотите Я был здесь летом — жил, кстати, в соседней комнате, — и проклятый кондиционер ломался каждый второй день. Мы буквально жарились. А уж песок… Мне сегодня жаловался один двигателист — говорит, невозможно держать на земле самолет с запущенными турбинами. Столько песка, что буквально съедает лопатки первых ступеней компрессора… А вообще, с нами поступили гнусно: хоть бы Новый год дали встретить дома.

— Послушайте, Бойд, — сказал Фрэнк. — Вы узнали что-нибудь про эту историю с «Локхидом»?

Бойд посмотрел на него непонимающе.

— С «Локхидом»? А-а, вы про вчерашнюю катастрофу. Да нет, ничего определенного. Пока не будут найдены и расшифрованы ленты самописцев, ничего нельзя сказать. А что?

— Я просто спросил, — сказал Фрэнк. Помолчав, он добавил: — Я тут сейчас разговаривал с одним солдатом… так он утверждает, что самолет считался опасным и что военный испытатель отказался продолжать полеты.

— Опасным… — Бойд скептически хмыкнул. — А который из них не опасен? Все они, старина, опасны… пока не запущены в серию. Да и после этого тоже, если хотите знать.

— Я понимаю, — сказал Фрэнк. — Есть, очевидно, какой-то неизбежный «коэффициент опасности» для каждого испытываемого прототипа, но из-за этого пилот не откажется летать. Раз он отказывается, то коэффициент этот, очевидно, превышает обычную норму… По его мнению, разумеется. А мне кажется, мнению Хэйрера можно доверять.

— А, так это он его испытывал? Не знал. Ну что ж… капитан Хэйрер вообще осторожный человек. С ним вечно случались всякие нелепые истории, и всякий раз с благополучным концом за полдюйма от гибели. Еще когда он работал в Эдуордс-центре. Так что неудивительно, если авантюры ему поднадоели.

— Значит, полет «Локхида» все-таки был авантюрой? — упрямо спросил Фрэнк.

— Я же говорю — всякий полет это авантюра, даже на пассажирском лайнере, И потом запомните одну вещь, Фрэнки. Когда новый прототип попадает в руки военных испытателей, дело никогда не обходится без конфликтов. А едва ли не главная причина — это то, что военный испытатель, по сравнению с гражданским, получает за ту же работу в десять раз меньше. Соответственно уменьшается и готовность рисковать жизнью, вы же сами понимаете.

Наступило молчание. Ветер из пустыни сотрясал стекла, откуда-то из-под окна дуло холодом. Фрэнк, нахмурившись, смотрел на висящий напротив яркий календарь с изображением мышонка Мики и утенка Доналда. Какого черта они здесь делают, эти двое, на испытательной базе Грейт-Салинас?

— Вы как хотите, — сказал он упрямо, — а я все же уверен, что эта проклятая «Локхид эйркрафт корпорэйшн» заведомо угробила своего пилота.

— Господи твоя воля, — отозвался Бойд, с изумлением глядя на Фрэнка. — Да вам-то что?

Скандал разразился в самый неподходящий момент — за новогодним столом. Это удивило всех, и в том числе самого виновника: за месяц, проведенный в чудодейственном климате Мендосы, Пико окреп, и с нервами у него было в порядке. Правда, многие из гостей, съехавшихся к праздникам на эстансию Ван-Ситтеров, раздражали его своим неуязвимо самодовольным видом, но к этой людской разновидности, тоже преобладавшей в семье Ретондаро и среди их знакомых, Пико привык с детства, как привыкают к чему-то не особенно приятному, но неизбежному.

Хуже было, когда гости брались рассуждать о политике. Пико в таких случаях обычно не поддерживал разговора и уходил при первой возможности; в этот вечер он не сделал этого только потому, что неудобно было встать из-за праздничного стола.

На правах жениха он сидел рядом с молодой хозяйкой, сеньоритой Лусией Моникой Ван-Ситтер. Как обычно бывает в обществе, собравшемся отпраздновать встречу Нового года, разговор вертелся вокруг событий старого; одна из подруг Лусии, ее однокурсница по факультету философии и литературы, со смехом рассказывала, как в сентябре студентки чуть не спалили на радостях свою альма матер, когда в актовом зале начали жечь сваленные грудой портреты и книги «перонистической эры».

Кто-то тут же предложил витиеватый тост за этот благородный патриотический порыв, великолепно выразивший преемственность свободолюбивых традиций аргентинского студенчества. Раздались аплодисменты, зазвенели бокалы, однако Лусиа оставила свой нетронутым и громко заявила, что за этим столом есть представители студенчества, выражавшего свое свободолюбие иным способом. Еще более громкие аплодисменты заглушили ее слова, все обернулись к Пико, кто-то даже закричал нетрезвым голосом: «Вива Ретондаро!»

— Прошу не относить слов сеньориты ко мне, — со внезапно вспыхнувшей злостью сказал Пико. — Сейчас уместнее подумать не о сидящих за этим столом, а о тех, кто остался там… на улицах Кордовы.

— Ты злишься? — тихо спросила Лусиа, когда за столом снова заговорили после короткого молчания, наступившего за словами Пико. — В чем дело?

— В том, что мне это уже надоедает, — отозвался он. — Нечего делать из меня застольный аттракцион!

Она обиженно отвернулась и спустя минуту заговорила с соседом слева. Пико сидел, не подымая глаз от тарелки, вертя в пальцах тяжелую старинную вилку; ему вдруг захотелось со всего размаха воткнуть ее в стол.

Может быть, он напрасно нагрубил, — она ведь сказала это от чистого сердца, но его уже давно начало понемногу выводить из себя постоянное стремление старших Ван-Ситтеров так или иначе выставлять на всеобщее обозрение своего будущего зятя. Еще бы — каррамба! — жертва и герой освободительной революции!

Настроение было испорчено. Он заметил вдруг, как некрасивы лица старших, как глупо или неестественно выглядят его сверстники и сверстницы. Молодой Драго, со своими бараньими глазами и напомаженной прической, так и просится на рекламу брильянтина, рыжевато-бледный Кардосо разыгрывает утомленного светом европейского аристократа, а о девчонках и говорить нечего. Все фальшиво, все заимствовано с экрана, все десятки раз прорепетировано и отработано перед зеркалом. Слава Иисусу, Люси хоть не такая!