У черты заката. Ступи за ограду

Очутившись в «голубятне» и увидев приготовленную постель на раскидном кресле, Пико почувствовал вдруг такую смертельную усталость, что едва заставил себя раздеться. Хиль улегся на кушетке, ироническим тоном пожелал ему спокойной ночи и погасил свет.

— Спишь, Ретондаро? — спросил он негромко спустя четверть часа.

— Черт, не знаю, что со мной такое, — с досадой отозвался Пико. — Думал, что головы не донесу до подушки, а теперь какая-то идиотская бессонница…

Хиль зевнул.

— Да, мне тоже не спится. Хочешь снотворного? Из двух зол, старик…

— Спасибо за совет. Завтра я хочу быть с ясной головой.

— Похвальное желание, — одобрил Хиль, роясь в своей брошенной на стул у изголовья одежде. — Почему оно не возникло у тебя несколько раньше?

Он закурил сам и перебросил приятелю сигареты и спички.

— Так ты завтра едешь в Рио-Сантьяго, — продолжал он, молча докурив сигарету до половины. — Насколько я понимаю, там только пересадка. А дальше куда, если это не слишком нескромное любопытство?

— Брось ты паясничать, — раздраженно огрызнулся Пико. — Сам не знаешь, куда можно бежать из Сантьяго?

— Разумеется, в Монтевидео. О, Монтевидео! Земля свободы, традиционное прибежище всех аргентинских тираноборцев, начиная с диких и омерзительных унитариев. Так, так. Значит, доктор Ретондаро едет заканчивать свое политическое образование в эмиграции. И на чем же тебя повезут бравые питомцы адмирала Броуна — на подводной лодке?

— Иди к черту…

— Нет, на подводную лодку ты не соглашайся. Это не демократично, потому что таким образом драпали к нам недобитые наци в сорок пятом, и потом это не романтично. Вспомни, как это делалось во времена Мармоля. А? Ночь, пустынный берег, утлая бальенера [59] и на палубе — изгнанник, живописно окутанный плащом. А ты? Подлодку тебе не дадут — слишком много чести и горючего, — а повезут на патрульном катере, который будет трещать и вонять на всю Ла-Плату. Подумаешь, романтика изгнания! Оставался бы лучше здесь, Ретондаро.

— Идиот, — прошипел Пико, швырнув окурок, рассыпавшийся в темноте красными искрами. — Я же тебе сказал, полиция меня разыскивает!

— Верно, я и забыл. Интересно, твои адмиралы уже успели дать интервью уругвайским газетам?

— Насколько я знаю, они уже арестованы… Так мне сказали у Ван-Ситтеров. Кто-то застрелился, остальных взяли.

— Кретины, даже удрать не сумели. А что, семья твоей невесты тоже участвует в предприятии?

Пико раздраженно фыркнул в темноте.

— Семья? Они там сегодня все по очереди падали в обморок, пока я разговаривал с Люси! А потом этот старый бол… Словом, мой вероятный тесть начал плести мне всякую чушь насчет того, как должен вести себя настоящий мужчина, не желающий подвергать опасности дом своей невесты…

— Вообще-то нужно сказать, что ты и в самом деле поступил не очень рыцарски, посылая сеньориту к себе домой. А если бы ее там схватили?

— Ее никто и не посылал, она поехала по собственной инициативе.

— Смелая девчонка. Почему ты, собственно, до сих пор не женился? Я об этой Ван-Ситтер слышу от тебя уже года четыре. А за дочкой старика Альварадо ты не приволакивался? Помнишь, такая недотрога, с глазищами? Кстати, куда она девалась, я ее что-то давно нигде не встречаю…

— Дорита? Она в Европе, уже около года. Никогда я за нею не ухаживал всерьез. Так, шутки ради…

Пико зевнул и завозился на своей скрипучей постели.

— Да-а, Дора Беатрис Альварадо… — задумчиво произнес он после недолгого молчания. — Фатальная женщина. А в свое время и я называл ее недотрогой.

— Фатальная? — В голосе Ларральде послышалось любопытство.

— Да нет… Это я в шутку. С ней в прошлом году была загадочная история — полюбила какого-то человека, а он умер, что ли, точно не знаю. Собственно, я не знаю почти ничего — однажды случайно был свидетелем ее разговора с падре Гальярдо… Не только я один — это происходило в клубе… Выглядела она тогда совершенно какой-то обезумевшей. А потом я только слышал, что она болела, у дона Бернардо спрашивать неудобно, так что толком я так ничего и не знаю.

— Каррамба, кто бы мог подумать, — отозвался Хиль. — Такая краснеющая лицеисточка. А у нее же был жених — янки, что ли? Это не он умер?

— Думаю, что нет.

— Так, так. Значит, она имела неосторожность влюбляться каждый год в нового. Действительно, фатальная персона. Она мне почему-то напоминала какую-нибудь такую инфанту, ей всегда не хватало стоячего кружевного воротника выше макушки. Ну и чтобы полдюжины пажей волокли за нею ее собственный хвост. Честно говоря, я таких не особенно люблю, хотя маленькая Альварадо имела, в общем, лакомый вид. А старик сейчас в Кордове, ты об этом знаешь?

— Знаю.

— Ты думаешь, он там просто лечится?

— Нет, не думаю… — помедлив, отозвался Пико.

— То-то же. Погоди, он еще всем вам утрет нос! На твоем месте, Ретондаро, — только сейчас я говорю совершенно серьезно, понял? — на твоем месте я бы попытался пробраться именно туда. Не в Монтевидео, а в Кордову. Понял?

Пико долго молчал. Ларральде подумал уже, не заснул ли его собеседник, но тот вдруг спросил:

— Ты связан с группой дона Бернардо? Ты или твои друзья, я имею в виду.

— Все мы сегодня в какой-то степени связаны между собой, — неопределенно ответил Хиль. — Как говорится, одной цепочкой. Сегодня я даже косвенно связался через тебя с представителями доблестных военно-морских сил. А в чем дело?

— Нет, просто так. Видишь ли, сейчас я все равно должен ехать в Уругвай. Но это не значит, что я пробуду там долго. Слушай, Ларральде. Ты считаешь, что мы были не правы в том, что связались с военными или что вообще сделали ставку на вооруженное восстание? Впрочем, первое вытекает из второго: в наши дни вооруженное восстание мыслимо только с одобрения армии. Разве не так? Значит, по-твоему, мы ошиблись в основном?

— Ты меня спрашиваешь, будто я ваш партийный теоретик, — с позевыванием отозвался Хиль, переворачиваясь на бок. — Непременно тебе нужны обобщения, чуть ли уже не целая доктрина: «В наши дни то-то следует делать только так-то и так-то…» А мне плевать на теории, понимаешь? В политике иной раз и ошибешься, кто против этого возражает… Но нужно так делать, чтобы от этих ошибок никто не страдал. Чтоб не гибли люди от ваших просчетов! Бывает, гибнут и от наших, и это случается, но все же ни один врач не приступает к операции на ощупь, с завязанными глазами… О людях нужно прежде всего помнить, понимаешь? О людях, а не о политических теориях. На свете, Ликург, и без того хватает несчастных, чтобы еще умножать их число с помощью политики…

По утрам тихую Фултонстраат оглашают вопли скупщика бутылок. Медленно громыхая по булыжнику окованными колесами своей тележки, он всегда появляется справа, со стороны парка, и бредет по направлению к площади Гёзов; слышно, как тележка дребезжит на переезде через трамвайные пути, а потом шум и крики стихают почти сразу — очевидно, «маршан» сворачивает куда-нибудь за угол.

В дождливую погоду этот неизменный утренний концерт вызывает жалость к исполнителю и желание поплотнее завернуться в одеяло. Зато, если утро выдается солнечным, Беатрис иногда хочется высунуться по пояс из косого окна мансарды, лечь на водосточный желоб и хоть раз увидеть внизу старьевщика. Два вопроса приходят ей на ум каждое утро: много ли бутылок покупает он ежедневно в этом квартале и кто таскает тележку — он сам или собака? Собаки здесь честно зарабатывают свой хлеб — лохматые степенные твари ростом с теленка. Обычно они развозят молоко.

Разумеется, любопытство это не настолько сильно, чтобы из-за него вставать с постели. Оно, пожалуй, скорее равнодушно — до такой степени равнодушно, что неизвестно даже, можно ли назвать это любопытством. Просто где-то в мозгу возникает вопрос, причем возникает чисто рефлекторно, вызванный определенными звуками, то что называется «внешним раздражителем». Потом снова приходит безразличие ко всему. Когда-то она очень любила собак. Собак, теннис, вообще многие вещи. Но что вспоминать прошлое! В прошлом было время, когда вся жизнь казалась ей интересной…