Рассказы и повести дореволюционных писателей Урала. Том 2

   Много непонятного. Вот наказывали сперва говорить богомольцам, будто еретик и побродяжка старец Егорий, а как-то утречком, по-приморозу, привез его в обитель отец казначей и приказал говорить, что праведник и прозорливец.

   -- Не стало понятия, не стало...

   Особую келейку в монастырской роще срубили, сам отец игумен посещает. И он, отец Герасим, тоже заходил к Егорию.

   Две барыни у него в келье стояли о ту пору, смиренно так, а тот почто-то, едва вошел Герасим, поклонился ему земно, дал ягодку-черносливинку, облобызал, а барыням совсем неподобное показал из перстов...

   -- К чему это возвещает? Непонятно все...

   Солнышко греет жарче да жарче, ручьи сверкают, пахнет землей и лесом, грачи галдят в роще, голуби воркуют и шмыгают под ногами, взлетают и садятся на голову, на блюдо с копейками.

   -- Кыш, вы! Кыш!

   Не то дремлется, не то думается... Вспоминается.

   -- Тогда еще не Герасим был, а Григорий-послушник. Ох, и силы же было! Пахать ежели, лошадь не успевает, сам один, почитай, плуг-то и ведешь... Блаженные памяти игумен Ианнуарий всегда говорил: "Голиаф". Прост был: настоятель, а сам невода тянул, после уху варил на берегу с прочей братией... Все было просто и понятно, все...

   Голуби порхают, звякают о блюдо медные двушники, шлепают растрепанными лаптями богомольцы, отряхивая грязь, прежде чем войти в святые ворота. Порою с грохотом подкатит барская бричка.

   Встает отец Герасим, кланяется и сейчас же,-- не по чину это, положим,-- садится. Восьмые десятки в доходе, ноги-то худо слушаются чина да устава...

   -- Ну вот, отец, теперь и нас не обходят? А-а? -- раздается подле знакомый голос отца казначея. Только теперь в этом голосе звучит довольство и сдержанный смешок, какой-то скрытый и заигрывающий. Смотрит на дорогу, как тогда, а в глазах -- плутоватые, веселые искорки. И уж не кашляет.

   -- Не обходят, ваше преподобие, точно...-- кланяется отец Герасим.

   -- Да, не обходят! Понимаешь ли ты сие, однако, а? Ох, старо место, гляжу я на тебя... В землю смотришь, в настоящее-то понятие и взять не можешь уж?

   -- Не могу, ваше преподобие, что таить...-- кается отец Герасим.

   -- Ну-ну, сиди тут пока что...-- уходит, покровительственно усмехнувшись.

   А старик как-то по-виноватому смотрит себе под ноги, будто хочет одолеть что-то неукладывающееся в его голове. И голуби, взлетая ему на плечи, воркуют, шумят, точно хотят утешить:

   -- Это ничего, что не понимаешь, ничего! Мы тоже не понимаем у них, у людей, а ты, хоть и человек, все равно что мы...

   -- Непонятно, все непонятное пошло... Ох, пора в землю-матушку, видно, пора!..-- недоуменно покачивает головою отец Герасим.

   Голуби все вьются подле него, хлопают крыльями.

ПРИМЕЧАНИЯ

   Печатается по тексту газеты "Уральский край", 1911, 10 апреля.

   Стр. 308 Келейник -- прислужник при игумене, при старшем в монастыре.

   Стр. 312 Отец рухальный -- монах, ведающий монастырским движимым имуществом.

БЛАГОДЕТЕЛЬ

Архип Фролыч -- самый благочестивый прихожанин во всем селе, против этого уже и заклятый враг его не мог бы ничего возразить. А врагов у Архипа Фролыча не занимать стать, потому что не любят грешники видеть постоянно в лице его укор всей жизни не по заповедям господним.

   И в самом деле, когда мужики, то по лености, то за мирскими суетами, по неделям не посвящают и нескольких часов молитве в храме, Архип Фролыч не пропускает ни одной воскресной и праздничной службы. Ровно за полчаса до колокольного звона к обедне он запирает лавку, торопливо выпроваживая покупателей.

   -- Ну, уходите, уходите, некогда мне с вами... О, господи! Все серебро, крупа да мука, чай да сахары, суета одна... Для мамону все, а о боге-то когда? Душу свою погублю я с вами, право,-- вздыхает он сокрушенно.

   В церковь приходит ранехонько, вместе со старухами, к часам. Благообразный, с умасленною головою и бородою во всю грудь, не торопясь, чинно снимает свое, добротное такое, городское драповое пальто, укладывает на подсвечник. После кладет поклоны перед каждой местной иконой и ставит свечки, осторожно ступая на носочки скрипучих лаковых сапог. И всю обедню молится истово, прижав руки к сердцу, подпевает дьячку и крепко ударяет лбом в пол. Когда батюшка говорит проповедь, Архип Фролыч подвигается к самому амвону, прикладывает ладонь рупором к уху и умиленно кивает головой на каждое слово, возведя очи горе.

   -- С праздничком, Архип Фролыч...-- уступая дорогу, низко кланяются мужики, когда он с просфоркою и поминальником в руках спускается после обедни по ступенькам паперти, весь такой просветленный, "по-божественному" спокойный и строгий. Отвечает на поклоны степенно, с достоинством и с какой-то проникновенною, всепрощающею кротостью во взоре: видно, что человек еще весь в боге, еще не вернулся к суетной и греховной земле.

   Дома с супругой съедали просфору, благоговейно подбирая крошки, потом принимались за пирог, скушивали добрую гору жирных ватрушек и пили чай с топленым молоком до тех пор, что уж из самовара не потечет.

   Тогда поднимался из-за стола, долго крестился в передний угол, отирал пот с лица и говорил тоном измученного подвижника:

   -- О, господи, царь небесный... Пойти, что ли? Вишь, около окошек вьются, заглядывают... Все жратва у людей на уме! Теперь бы слово божие почитать, о душе пораздумать, а как отвергнешь: может, голодны... Грех!

   У Архипа Фролыча всегда все с молитвою, с покаянным воздыханием. Ранним утречком, выйдя с ключами в руке, прежде всего долго крестится на церковный купол, а, отперев лавку, еще молится и на икону. Потом уже со вздохом встает за прилавок, будто крест на себя принимает из христианского снисхождения к человеческой греховной слабости.

   На веревочках под потолком развешаны полотенца, сапоги, гармоники, тканые скатерти, фуражки, расшитые рубахи -- все просроченные заклады, выставленные на продажу.

   Начинается спозаранок и на весь день обычная история.

   -- С прибылью торговать,-- заискивающе ласково говорит баба, как-то виновато отводя глаза. И мнется несколько секунд.

   -- Бог спасет. Что скажешь? -- скучающе отворачивается от нее хозяин.

   -- Архип Фролыч... полпудика бы, сделай милость...-- она вывязывает из платка трубку холста, пестрый сарафан, три мота льняной пряжи.

   -- Ох, господи! Душу свою потопил я с вами, право...-- тяжело вздыхает, как бы с брезгливостью разбирая принесенное, а в глазах уже сверкнул соответствующий елейному тону жадный огонек, крючатся сухие, цепкие пальцы, будто ястребиная лапа.

   -- Гм... десять фунтов еще туда-сюда, можно...-- и отодвигает вдруг заклад: -- Не надо бы вовсе, много у меня этого хламу! Ну, да уж сказал ежели, не отопрусь... жалеючи...

   -- Десять фунтов! Архип Фролыч, побойся ты бога-то. Ведь выкуплю, неуж попущусь?

   -- Ты мне этих слов не говори! Я господа бога завсегда памятую, оттого только, может, вам и благодетельствую, а вы как за благостыню мою? Лонись как заверяла: десять ден стану жать, говорила, только дай, а о самую страднюю пору рожать вздумала... Все вы таковы, обманщицы, лукавки, только бы стеребить, обмануть доброго человека...

   -- Батюшка, Архип Фролыч! Да ведь ежели нет силы-мощи?

   -- Ну, это уж меня не касательно. Пятнадцать фунтов, пожалуй, дам уж, и то только бога для... (Копейка с гривенника в месяц... Некогда мне с тобой! -- досадливо обрывал, оборачиваясь на звонок входной двери.

   -- Ладно...-- подавленно вздыхает баба, озираясь на входящих, и подставляет мешок поскорее, будто не хочет "на людях" просить да вымаливать.

   -- Ох, согрешил я с вами,-- по щепотке подбрасывает Архип Фролыч и зорко следит за стрелкой: не дать бы "похода"...