Сашка Жегулев

исшедшем, замелькали в грохоте колес освещенные оконца пассажирского поезда и ушли к станции.

- Вовремя! - засмеялся Погодин.

- Да туда ли идем?

- Туда.

Дорогой Саша несколько раз принимался возбужденно смеяться и повторял:

- Как я его! Василий, а? Как я его? Я уж раньше заметил, что он пошевеливается и смотрит в окно... Нет, думаю! И какой хитрый мальчишка, ведь мальчишка совсем, а?

- Мальчишка. И черт его дернул, нужно было лезть!

- И черт его дернул, правда! А тут ты кричишь...

- Я не успел бы.

- Знаю, да я уж и поднял маузер, когда ты крикнул. - Саша снова рассмеялся, и уже трудно становилось слышать этот плещущийся, словно неудержимый смех. - Нет, как я его!.. Василий, а?

- Не болтай, того-этого; дорогу-то знаешь?

- Знаю. Я даже не поверил, что он убит, как он на меня кинулся. Ты как думаешь, сколько ему лет?

- Ну что, оставь! Сразу видно было, что убит.

- Тебе сразу видно, а я не поверил. Вася?

- Ну что?

- Вот я и убил человека: как просто!

И опять засмеялся:

- Убить просто, а раньше нужно долго...

"Да и потом нужно долго, - мысленно закончил Колесников,- нет, плохой ты атаман, ведешь без дороги, а сам, того гляди, в истерику... с другой же стороны, и хорошо, что так начал, сразу в омут". Но оказалось, что Саша вел верно, и уже через пять минут засветлела опушка, и испуганный голос окликнул:

- Кто идет?

- Жегулев.

Колесников даже обернулся: Саша ли это сказал?- так тяжело и резко прозвучало слово. А тут обрадовались и радостно заволновались, и Петрушка пел, как на именинах:

- Александр Иваныч, Василь Василич, да вы ли это? А мы уж думали...

- Андрей Иваныч, это вы? Все здесь?- перебил его Саша и, схватив руку матроса, долго и с каким-то особым выражением пожимал ее.

- Так точно, все.

- Ну как, Андрей Иваныч, голубчик, я так рад, что вижу вас.

- Благодарствуйте, Александр Иваныч, благополучно. Мы...

Колесников толкнул его под руку, и он в недоумении замолчал, а Соловьев сухо и четко промолвил:

- Жандарм оказал сопротивление, и я его прикончил. А стражники, как сидели в комнате, так и не вышли, через дверь стреляли.

Все засмеялись, возбужденные, взволнованные, как всегда волнуются люди, когда в обычную, мирную, плохо, хорошо ли текущую жизнь врывается убийство, кровь и смерть. И только Соловьев смеялся просто и негромко, как над чем-то действительно смешным и никакого другого смысла не имеющим; да и не так уж оно смешно, чтобы стоило раздирать рот до ушей!

Смеясь и бросая отрывистые фразы, торопливо рассаживались, как раньше было уговорено. На Иванову телегу, запряженную двумя конями, сели матрос, Соловьев и Петруша, а к Еремею - Саша и Колесников; и знакомый с местами и дорогами Соловьев наскоро повторял:

- Так помни же, Ерема: через Собакино на Троицкое, на Лысом косогоре не сбейся, бери налево от дубка...

- Да знаю, чего там. Трогай!

- На шоссе передышку сделаешь, слышь?

- Да слышу.

- Трогай. Эй, голубчики!