Заметки о Ленине (Сборник)

Другая аналогия, привлеченная Лениным по тому же поводу, сравнение России и Германии с домашним животным и "хищником, вооруженным до зубов": "Лежит смирный домашний зверь рядом с тигром и убеждает его"... "рядом с нашим смирным домашним зверем лежит тигр", "армии нет, а рядом с вами лежит хищник"... "чтобы следующим прыжком захватить Петербург. Этот зверь прыгает хорошо", (Речь 7/III-18 г., на съезде РКП). Сравнение с хищником, ставшее шаблонным, затасканное газетами и митингами, подновляется и получает новую силу и выразительность в образе тигра и в наглядных картинках, изображающих положение дела. Эти картинки даются не в виде прилагательных к тексту иллюстраций, а метафорически, т.-е. непосредственно в языке образов.

По этому же поводу, говоря об истерических воплях о похабном мире (доклад 14/III-18 г., на Съезде Советов), Ленин сопоставляет психологию антибрестского негодования с "психологией дворянчика-дуэлянта, истерически призывающего к войне, с буржуазными вояками, театрально размахивающими шпагой", "дворянчиков-дуэлистов" (см. в другой речи, там же, на следующий день: "бросать слова и махать картонным мечом бесполезно"). Оба данные здесь варианта развились, повидимому, из речи, произнесенной неделей раньше, по поводу статьи "Коммуниста". "Ей (этой газете) следует носить кличку "Шляхтич", ибо она смотрит с точки зрения шляхтича, который сказал умирая в красивой позе со шпагой - "Мир, это - позор, война, это - честь. Они смотрят с точки зрения шляхтича, но я подхожу с точки зрения крестьянина".

Наконец, все по тому же поводу, обсуждая революционные возможности в Германии, Ленин пользуется сравнениями из области эмбриологии: "эмбриональное состояние"... "республика в России родилась сразу, так легко родилась... массы дали нам скелет, основу этой власти... республика советов родилась сразу"... Эти сравнения, несомненно, подготовлены речью, произнесенной двумя месяцами раньше: "Но ведь Германия только еще беременна революцией, а у нас уже родился здоровый ребенок - социалистическая республика, которую мы можем убить, начиная войну" и во второй речи того же дня: "движение на западе", "германское движение", но суть в том, что там движение еще не началось, а у нас оно уже имеет новорожденного и громко кричащего ребенка".

Одним из излюбленных образов сравнения, встретившихся мне в речах Ленина, является "икона". Он употребляет его даже так эпизодически, не подготовляя и не разъясняя, что оно кажется даже мало понятным, как напр., в следующей фразе: "Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего или какой-нибудь отвлеченной картины или какой-нибудь иконы", где неясность усиливается еще неловким сочетанием "вопрос... картины или... иконы". В другом месте сравнение развивается: "после их (великих революционеров) смерти делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, представить известную славу их имени для утешения угнетенных классов и для одурачения их". (Т. XIV, стр. 298). Еще полнее разъяснение того же сравнения в следующем его использовании: "Резолюции лонгетистов превращают "диктатуру пролетариата" в такую же икону, какой бывали резолюции Второго Интернационала: на икону надо помолиться, перед иконой можно перекреститься, иконе надо поклониться, но икона нисколько не меняет практической жизни, практической политики". (Т. XVII, стр. 16). Сравнение развито здесь и объяснено четырьмя параллелями (вернее, тремя параллелями) и заключительным "перпендикуляром" отрицания, при чем три параллели варьируют повторяющееся слово в падеже и предлоге и рифмуют в глаголе. В противоположность ироническому рассуждению предыдущего примера, здесь сравнение разъясняется тремя наглядными иллюстрациями, метафорически определяющими положение лозунга, оставшегося только священной фразой. И в контраст с этим скоплением образов последняя фраза низводит образ "иконы" в язык деловой прозы, уже этим подчеркивая бессилие и отчужденность всего, что символизуется этим словом, в жизненной обстановке. Это довольно сложный пример как по построению, так и по развитию метафорической темы и по тонкой игре лексических функций входящих в него словесных элементов.

Эти примеры, помимо стойкости образов, свидетельствуют и об осторожности ленинской речи. Он может употребить образ неловко или неряшливо только, если такое слово стало для него привычным термином и, следовательно, потеряло рельефную образность. Иначе он его подготавливает, разъясняет и иллюстрирует. Скромность и требовательность Ленина к метафорическим, "фигуральным" сравнениям сказывается и в его оговорках и извинениях. Несколько таких случаев нам уже встретилось. Также, по поводу "бюрократического извращения" рабочего государства, он признает, что "мы этот печальный - как бы это сказать? ярлык что-ли - должны были на него навесить." ("О профсоюзах и проч." 1921, стр. 10). Или, употребляя образ "пересадки", повидимому получивший распространение, Ленин дважды в разных речах вводит его с оговоркой, как бы извиняясь, и подготавливая ее к его восприятию: "пересесть, выражаясь фигурально, с одной лошади на другую; именно, с лошади крестьянской, мужицкой, обнищалой, с лошади экономий... на лошадь, которую ищет и не может не искать для себя пролетариат, на лошадь крупной машинной индустрии, электрофикации, Волховстроя и т. д." ("Лучше меньше, да лучше", 1923 год). Замечу в скобках, что метафорическая перифраза получает здесь развитие и разъяснение также метафорически и при том двухстепенное: сначала в наглядном образе "крестьянской, мужицкой обнищалой лошади", при чем эти конкретные эпитеты усиливают наглядность и контраст, а потом в отвлеченно-аллегорическом словосочетании" лошади экономии, приложенной к первому и скрепленному с ним анафорическим повторением основного слова "лошадь"; далее, опять метафорически простая и ясная фраза, с такой же анафорой, подготовляет параллельную первой аллегорией, которая все же кажется тяжелой, как содержание, которое она представляет. Такое аллегорическое употребление метафоры редко у Ленина; в приведенных раньше примерах можно найти его, пожалуй, в "маслице реформистских фраз". В другой раз, вспоминая об этом сравнении, Ленин все же опять вводит его извинительным, так сказать, характерным для его взыскательной, сдержанной речи: "в этом отношении у нас не было, так сказать, если употребить старое сравнение, никаких пересадок ни на другие поезда, ни на другие упряжки". (Речь в Московском Совете 20/XI-22, см. том XVII, 527).

Остановимся еще на сравнениях, выводимых в порядке примера или более сложных форм характеристики, портрета, воображаемой речи, собственного выступления и т. д.

В речи по поводу брестского мира Ленин, в качестве примера, берет следующее сравнение: "Два человека идут на них, нападают 10. Один борется, другой бежит, это предательство. Две армии по сто тысяч; против них пять таких же армий. Одну армию окружили двести тысяч; другая должна итти на помощь, но вдруг узнает, что триста тысяч подготовили ей на пути ловушку. Можно ли итти на помощь? Нет нельзя. Это уже не предательство и не трусость. Простое увеличение числа изменило все понятие" и т. д. (Заключит. слово на съезде РКП 8/III-18).

Возражая против веры Суханова в добровольную уступку власти пролетариату, Ленин говорит: "Может быть, в детской" "добровольная уступка" указывает легкость возврата: если Катя добровольно уступила Маше мячик, то возможно, что "вернуть" его "вполне легко". Но в политике добровольная уступка "влияния" доказывает такое бессилие уступающего, такую дряблость, такую бесхарактерность, такую тряпичность - (см. "Корень За" 1917 г.). Редкий случай живописного примера у Ленина представляет следующий (против "буферной группы" Бухарина):.. "буфер, такой буфер, что я затрудняюсь подыскать парламентское выражение для описания этого буфера. Если бы я умел рисовать карикатуры так, как умеет рисовать Бухарин, то я бы Бухарина нарисовал таким образом: человек с ведром керосина, который подливает этот керосин в огонь и подписал бы: "буферный керосин". Эта острота продолжается и далее: "нет сомнения, что у Бухарина желание было самое искреннее и "буферное". Но буфера не вышло". (Том XVII, стр. 23).