Сашка Жегулев

Выйди сейчас же, очень важно".

- Опять мальчишка принес,- сказала горничная.- Просит ответ.

- Передайте, что сейчас.

Елена Петровна вдруг побледнела и встала:

- Кто это? Колесников?

Саша утвердительно кивнул головой.

- Почему он не идет сюда? Почему он шлет какие-то записочки?.. Саша! Ты идешь к нему?

- На час. Он какой-то странный эти дни,- хмуро ответил Саша.

- Скажи прямо: за ним следят?

Саша кивнул головой и сказал:

- Я приду через час. Не закрывай книгу, мамочка. И не бойся: я вернусь... через час.

Даже в темноте видно было, как взволнован Колесников - весь, всем своим большим телом. Дышал он хрипло и с жадностью схватил Сашину руку. Бормотал неразборчиво:

- Я рад. Погоди, сейчас, сейчас все скажу. Пойдем. Полпереулка молча тащил его - и, вдруг остановившись, положил обе руки на Сашины плечи и с силою, очевидно, не сознавая, что делает, начал трясти его:

- Саша! Останься. Я тебе говорю. Все вздор! Ничего нет. Я обманул тебя, Саша! Меня следует убить. У-у-у, собака!

Саша освободил плечи - руки Колесникова отвалились с странною легкостью и решительно сказал:

- Говори толком. У тебя бред!

От Сашиной строгости он точно совсем размяк. Вдруг скрипнул зубами, вспыхнул и припал к юноше, бормоча:

- Саша, это во сне пришло. Все мы спим, Саша. Боже ты мой, какое наказание. Сашечка, ты мне... как сын.

Он снова всхлипнул:

- У меня никого нет. Проснись, Саша! Проснись!

- Тише!.. Ты с ума сошел. Идем. Ну, ну, шагай...

- Саша...

- Шагай, тебе говорю!

Оба быстро зашагали, и с каждым шагом Колесников, видимо, успокаивался. Саша с ненавистью взглянул на его сгорбившуюся, сутулую фигуру и сухо начал отчитывать:

- Вы, Василий Васильевич...- поправился и продолжал,- ты, Василий, очевидно, не совсем ясно отдаешь себе отчет в происходящем. В воскресенье, как сказано, я ухожу. Слышишь?

"Не любит",- покорно подумал Колесников и сгорбился еще больше.

- Ты, очевидно, думаешь, что я иду потому, что ты меня позвал. Так знай, что с тобой я бы не пошел и зовешь меня не ты,- у тебя и голоса такого нет,а... народ, или ты это забыл? И если это сон, как ты говоришь, то не ты его навеял, а... народ. Я не буду становиться на колени, как ты...- Голос юноши звучал сухо и даже злобно:

- Но я отдам ему все, что имею: чистоту. С гордостью скажу тебе, Василий, что я чист - тогда я вздор говорил о каком-то грехе. Если и есть грех, то не мой, и с тем иду, чтобы его сложить. Что будет, я не знаю. Но я люблю тех, к кому иду, и верю... в правду. И если даже только то удастся мне сделать, чтобы честно умереть, то и тогда я буду счастлив. Не может быть, чтобы бесплодною осталась моя крестная смерть! Не может быть, клянусь тебе, Василий, всею правдой, какая есть на земле. Ах, Василий, Василий!..

Исчезли в голосе сухость и злость; мягко, почти молитвенно звучали слова:

- Только сейчас, сию минуту, я смотрел на чистое лицо моей матери, и совесть моя была спокойна. А кто с чистою совестью