Осень на Шантарских островах

-- Налетели на что-то и перевернулись...

-- Видно, на кашалота, -- сказал он. -- Я сейчас двух спугнул, спали на воде... Курить будешь? -- спросил он и вытащил пачку "Севера".

-- Не хочется, -- ответил Сергей.

-- Подзалетел ты, Кофман! -- сказал помощник, впрочем, без особого сочувствия. -- Если с Юркой что случится, дело в суд передадут.

-- Плохой он моряк, -- сказал Сергей. -- Ему только из двустволки стрелять... Что таким на флоте?

-- Что тут говорить! -- сказал помощник и отвернулся.

На камбузе тяжело пахло копалькой -- вареным сердцем и печенью тюленя. Повар жарил копальку на противне и сваливал в тарелки. Кауфман остановился в коридоре. Он хотел кого-то увидеть -- нет, не Виктора, не Юрку, что-то совсем другое... "Может, меня бот интересует?" -- подумал Сергей.

Бот стоял на трюме, рукоятка ножа торчала у него под левой скулой.

Кауфман даже не взглянул на него. Он остановился, не понимая, что же ему надо, и вдруг увидел орленка. Тот, махая крыльями, уже бежал к нему, подпрыгнул и больно ударил клювом в лицо. Сергей схватил его за клюв и подтянул к себе. "Воробей, воробей, серенькая спинка..."

Он опустился на колени и стал гладить птицу по спине.

-- Ах ты, дурачок, -- говорил Сергей, и лицо у него кривилось. -- Ах ты... дурачок, дурачок...

СЫНУЛЯ

1

Ночью зверошхуна подошла к острову Мухтеля. Она стала на якорь в миле от берега, но никак не могла развернуться по ветру -- мешало сильное течение. Капитан зверошхуны, лысый больной старик с медалью на ватнике, подергал ручку телеграфа -- дал отбой машине, и оглянулся на рулевого. Рулевой дремал, навалившись грудью на штурвальное колесо, -- черноглазое нежное лицо его с пухлыми щеками, со светлыми усиками, пробивающимися над верхней губой, улыбалось во сне. Но внезапно какое-то беспокойство отразилось на его лице, рулевой пробормотал что-то, затряс головой и проснулся.

-- Сынуля, -- проговорил капитан, не замечая того, что впервые называет матроса по прозвищу. -- Приснилось чего, а?

-- Чудное приснилось, -- ответил рулевой. Он глянул в приподнятое окно рубки и заторопился. -- Побегу, а то еще ребята уйдут без меня...

-- Оставайся: картошки напечем, в шашки поиграем... -- попросил его капитан и, опустившись на корточки, почесал спину о рог штурвала.

Рулевой, не ответив ему, потянул набухшую от сырости дверь рубки, вышел на верхнюю палубу и стал спускаться по трапу, клацая подкованными сапогами.

-- Глянь-ка! -- раздался его молодой звонкий голос. -- Картошка проросла видно, землю учуяла, дура!

Внизу мелькали под фонарями серые фигуры "береговых" -- так называли моряков, которые занимались на шхуне засолкой и мездрением шкур, переработкой тюленьего жира и т. п. Вся носовая палуба была уставлена вскрытыми бочками с тюленьим салом. Рабочие, напрягаясь, подкатывали стокилограммовые бочки к фарш-волчку -- широкой жестяной воронке с вертящимися внутри ее ножами. Они опрокидывали в дымящую, брызгавшую жиром воронку серые, с запекшейся кровью куски тюленьего сала, воронка втягивала сало вовнутрь, направляя его в жиротопку, -- чересчур большие куски выскакивали из нее. Рабочие были в резиновых нарукавниках, их руки, лица, одежда блестели от жира. На трюме работала другая бригада -- готовила меховые шкуры на экспорт. На квадратных столах, засыпанных солью, они сворачивали шкуры конвертом. Рабочий брал полиэтиленовый мешок и выставлял его против ветра, так что мешок вздувался пузырем, и опускал пузырь в бочку -- белую внутри от парафина. В мешок укладывали меховые конверты и поверху заливали тузлуком -- соляным раствором. Люди работали не разгибаясь и не отвлекались разговорами...

-- Эй, ребята! Освобождайте побыстрей палубу... -- закричал им в микрофон старший помощник. Помощник увидел Сынулю и окликнул его. -- Иди переодевайся, -- сказал он, -- сейчас будем спускать бот...

В каюте никого не было. Сынуля открыл свой рундук и переоделся во все новое -- от нижнего белья до сапог. В рундуке стояла винтовка -- новенькая малопулька TОЗ-17, с глушителем. Сынуля получил ее когда-то в подарок за спасение оленят во время лесного пожара. Он погладил ладонью приклад, раздумывая: взять или не взять винтовку с собой. Он слышал, что на острове много диких уток, и хотел испробовать винтовку -- еще не стрелял из нее ни разу. И в то же время ему отчего-то не хотелось ее брать. Он закрыл рундук и поискал валявшуюся под койкой "дрыгалку" -- березовую дубину с куском чугунной трубы на конце.

Рабочие к этому времени оттащили бочки к борту и перекуривали. Визжала лебедка, промысловики готовили к спуску зверобойный бот. Вскоре широкий пластиковый бот, похожий на ванну, медленно проплыл над трюмом и, стукнувшись килем о планшир шхуны, с плеском упал на воду. Промысловики попрыгали в него с дубинами в руках. Сынуля стоял на корме и, ухватившись руками за привальный брус шхуны, сдерживал летавший на волнах бот, словно норовистую лошадь.

-- Ребятки! -- крикнул капитан, выскакивая из рубки. -- Может, подождете отлива, а? Картошку напечем, в шашки поиграем...

-- Куда больше ждать, -- недовольно возразили ему с бота. -- Засветает, а там зверя и след простыл... Забыл, как возле Линдгольма было, что ль?

Кто-то сказал:

-- Папаше что, он свои червонцы всегда получит...

-- Ну, скидывай концы, чего еще? -- слышалось в боте.

-- Погоди, с инженером надо поговорить... Инженер! Бросай спать, а то пролежень наживешь!

Инженер по добыче зверя -- бурят средних лет с простодушным выражением на красивом скуластом лице -- высунулся из иллюминатора, запахивая на груди шелковый халат.

-- Пойдешь, Бертаныч, что ль? -- спросили у него, и все в боте заранее засмеялись, предвкушая потеху.

-- Сейчас думать буду, -- инженер смеялся вместе со всеми, обнажая до десен крупные выпирающие зубы.

-- Не боись, Бертаныч! -- уговаривали его. -- Раз пришел ты к нам, обязательно должон ты медаль заработать... А если будешь в каюте сидеть, откудова ты ее заработаешь?

-- Медаль -- хорошо, -- согласился инженер. -- Только я и без медали богатый: дом есть, огурец есть, жинка боком есть...

-- "Жинка боком", слышь? Это он "под боком" хотел сказать, что ль? У-ух, молодец! -- ржали в боте.

В этом ежедневном подтрунивании над трусоватым инженером не было злорадства, не было даже насмешки; инженер по добыче не получал промысловый пай, он сидел на береговом окладе, и, по мнению зверобоев, трусость его была в порядке вещей: кому охота рисковать бесплатно? Вот если б инженер оказался человеком смелым и ходил на боте вместе с промысловиками, то это сразу бы вызвало подозрения и, пожалуй, уронило бы его в глазах команды...

Бот отвалил -- некоторое время в темноте слышались голоса и стук двигателя и мелькали огоньки папирос, а потом все исчезло.

Капитан включил локатор и, пока тот нагревался, спустился на палубу. Пустые кильблоки, доски палубного настила с пятнами засохшей тюленьей крови, грязная мездрильная машина и бочки с салом, -- все это было неподвижно, освещено прожекторами и нелепо воспринималось в окружении непроглядного моря, свиставшего и брызгавшего. Сутулясь, заложив руки за спину, капитан обошел шхуну, окидывая все, что попадалось на глаза, беглым, все замечающим взглядом. Он подобрал оставленный мездрильный нож, сбросил с палубы окурок, укрыл брезентом ящик с углем...

Кто-то окликнул его. Это был радист, который принес радиограмму из управления. Управление рекомендовало обследовать восточное побережье мыса Тык, где, по сведениям местных охотников, был зверь...

-- Они слушают побасенки местных охотников и не верят мне, -- засмеялся капитан. -- Охотники увидят десять нерп и кричат об этом по всему побережью... А мы не охотники, нам нужно не десять нерп, разве не ясно?

-- Чего вы мне объясняете? -- Радист протер носовым платком дорогую запонку на рукаве рубашки. -- Я ведь не промысловик... разве не ясно? -передразнил он капитана.