История одного путешествия

— Что за чудеса? — сказал Федя. — Холодюга такая, что зуб на зуб не попадает, идет снег, свищет морозный ветер — и вдруг пальмы и апельсины. Уж не снится ли нам все это?

— Это и есть дача Лецкого, — воскликнул Плотников, подходя к высоким, из кованого железа, узорчатым воротам, — гляньте-ка!

Действительно, к калитке, которую то закрывал, то открывал настежь беспокойный ветер, была привинчена медная дощечка:

Ф. П. ЛЕЦКИЙ, ГОРНЫЙ ИНЖЕНЕР.

Мы вошли в сад. Внутри он нам показался еще прекраснее — незнакомые мне тропические деревья разрослись с такой пышностью, как будто мы попали в африканский лес. Широкая эвкалиптовая аллея, усыпанная крупным гравием, вела вверх, на гору, плавными зигзагами. Там, на высоте нескольких десятков метров, между листьями миртов и магнолий, возвышались стены средневекового замка: две круглые зубчатые башни, узкие готические окна, терраса с фигурами каменных рыцарей, закованных в латы.

Внезапно отчаянная робость овладела мною: я увидел себя со стороны — увидел мой прозрачный костюм, приобретший за это время неисчислимое количество складок и морщин, дырявые, стоптанные башмаки, покрасневший от холода нос, три месяца не стриженные волосы, смятую солдатскую фуражку без кокарды, еле державшуюся на голове. Федя и Плотников смутились еще больше моего. Мы остановились в углублении искусственного грота, увитого плющом, и Плотников решительно заявил:

— Я дальше не иду. Верно, тут ошибка. Не может быть, чтобы нас здесь ждал Иван Юрьевич.

Делать было нечего, — проклиная мой аттестат зрелости, налагавший на меня обязанности выпутываться из подобных положений, я отправился в замок выяснять, действительно ли «Ф. П. Лецкий, горный инженер» и есть тот самый Лецкий, адрес которого нам был дан на пароходе Иваном Юрьевичем.

Я приблизился к замку, обошел кругом по усыпанной гравием, чисто выметенной дорожке. На меня презрительно щурились готические окна, каменные рыцари насмешливо улыбались, изумленный, вероятно, моим костюмом, огромный датский дог показался в дверях стоявшей на отлете постройки, вероятно дворницкой, и ленивой походкой, не удостаивая меня вниманием, скрылся за углом дома. Я заглянул в дворницкую — никого. Тогда, собравшись с духом, я решился войти в дом и, выбрав подъезд наименее импозантный, поднялся по каменной лестнице. Я попал в кухню. Большие медные кастрюли тускло поблескивали на стенах, от плиты шел божественный легкий жар. Но по-прежнему никого. Отогревшись, стараясь не пачкать моими грязными, хлюпающими башмаками чисто подметенный пол, я двинулся дальше и, миновав маленький коридорчик, слопал в столовую. Вокруг овального стола, накрытого ослепительной, туго накрахмаленной скатертью, стояли дубовые резные Я стулья, за зеркальными стеклами буфета блестел хрусталь, во всю стену в тяжелой дубовой раме висела картина Луки Кранаха — большеголовый, толстый ростовщик с бархатным, кроваво-красным мешком денег в руках стоял, чуть сгорбившись, около резного стола, вокруг которого столпились должники. Все лица были искажены жадностью, и каждый подсчитывал в уме, сколько денег лежит в бархатном мешке. Лицо ростовщика выделялось среди всех других лиц — темно-коричневое, морщинистое, толстоносое, в нем было столько хитрости и алчности, что невольно становилось жутко. Из столовой я попал в другую комнату, обставленную ампирной мебелью — красное дерево с золотом, — и по-прежнему никого. Я окончательно потерял ощущение действительности, мои хлюпающие, рваные башмаки ступали по пушистым коврам, глаза растерянно скользили по стенам, увешанным картинами, некоторые из них я узнал, вероятно, это были копии; рука невольно тянулась поправить несуществующий галстук, и только мучительное воспоминание о несуществующем носовом платке убедило меня, что я не сплю.

Пройдя еще несколько комнат, — ампир сменился Людовиком XIII, Людовик — ренессансом, — я наконец услышал звуки рояля. Далеко, вероятно, на втором этаже, кто-то играл «Патетическую сонату». Я поднялся по устланной синим сукном мраморной лестнице и остановился перед закрытыми резными дубовыми дверями. Я долго рассматривал висевшую в простенке голову оленя с широкими рогами, окруженную тонким узором дубовых листьев, потом сердце ухнуло в пятки, и я, почти задохнувшись, постучал. Музыка оборвалась, послышался звук отодвигаемого стула, и я сквозь сон услышал:

— Кто там? Войдите.

Я открыл дверь и застыл на пороге, не решаясь двинуться с места. Из-за полированного крыла открытого рояля ко мне вышла высокая, щурившая близорукие глаза седая женщина.

— Кто вы такой? Что вам угодно?

— Я хотел бы видеть Ивана Юрьевича. Он дал мне ваш адрес. Может быть, я ошибся и в Сухуме есть другая дача Лецкого?

— Другой дачи Лецкого нет. — Дама остановилась, осматривая меня с головы до ног. — А вам зачем Иван Юрьевич?

— Мы с ним вместе приехали из Марселя, но на пароходе…

— А, знаю, знаю. Вы кто такой? Андреев? Вы один?

— Мои два товарища ждут в саду. Я никого не встретил ни во дворе, ни в доме…

— С начала войны я отпустила всю прислугу. Вы, вероятно, голодны? Надо позвать ваших друзей, а то их в саду растерзают наши собаки. Как это вы прошли, а они вас не тронули?.. Иван Юрьевич с мужем ушли в Сухум, они скоро вернутся.

— Я никогда же забуду обеда, которым нас накормила Вера Павловна Лецкая. Но все — обжигавший рот, нежнейший в мире бульон, тушеное мясо с морковью, компот из сушеных фруктов, красное сладкое вино в голубоватом хрустальном бокале, даже чай с вишневым вареньем, — все в моей памяти стушевалось перед ощущением крахмальной, упругой, с вытканным узором, камчатной салфетки, покрывавшей мои грязные брюки. За высокими и узкими окнами сгущались сумерки, ветер гнул к земле широкие веера пальмовых ветвей, мокрый снег покрыл серой пеленой дорожку тропического сада, в большом камине тлели разовые угли, а я, обжигаясь коричневым, крепким чаем, думал только об одном — как бы мне не закапать густой кровью вишневого варенья салфетку, лежавшую у меня на коленях.

Разговор с Верой Павловной мне пришлось поддерживать одному: не только Плотников, но и Федя не открывал рта, и никакие усилия не могли заставить их разговориться. Даже «никак нет» и «так точно» Плотников, когда уже нельзя было увернуться от ответа, произносил таким громовым голосом, как будто он находился в строю, и тотчас же замолкал.

Когда Иван Юрьевич вместе с Лецким вернулись из Сухума, — Лецкий маленький, полный, уже очень пожилой человек с редкой седой бородою, торчавшей во все стороны, как стебли травы на плохо скошенном поле, — мне показалось, что Иван Юрьевич был скорей недоволен, чем обрадован нашим приездом. Я услышал, как он сказал за моей спиной Вере Павловне:

— Зачем вы их принимаете в столовой, тетя?

Сдержанно расспросив нас о подробностях нашего путешествия на «Сиркасси» и о нашем сидении в Особом отряде, он со странным равнодушием отнесся к судьбе Кузнецова и Вялова, снятых с парохода в Зунгулдаке. Спокойно, как о вещах, уже давно его не интересующих, он рассказал нам о том, как всю дорогу от Константинополя до Батума он пролежал на дне спасательной лодки, куда забрался, разрезав перочинным ножом брезент и потом изнутри зашив его. Голос его настолько был полон равнодушия и скуки, что у меня невольно мелькнула мысль: «А не было ли у Ивана Юрьевича билета до самого Батума, — ведь билеты покупал он сам».

Уже совсем стемнело, когда он отвел нас в ту самую пристройку, куда я заходил и которая действительно оказалась дворницкой. Он дал нам три больших соломенных матраца, одеяла, подушки и уже хотел уходить, когда я решительно остановил его. Федя и Плотников смотрели на меня с удивлением — они ничего странного в поведении Ивана Юрьевича не заметили. И вдобавок на них неизгладимое впечатление произвело то обстоятельство, что он говорил Вере Павловне «тетя», — это подняло в их глазах Ивана Юрьевича на необыкновенную высоту.

— Что же нам теперь делать, Иван Юрьевич? Вот мы добрались до Сухума — четверо из семи. Вы говорили в Марселе, что наша окончательная цель — Северный Кавказ, но вы не оказали, что через Кавказский хребет можно переваливать только в июле и августе, — ведь это вы знали и раньше?