Меморандум (СИ)

- Не поверишь, брат, в Царство Небесное, - чуть слышно откликнулся тот.

- Круто, - восхищенно отозвался хозяин лимузина. - Не поверишь, брат, но я тебе верю.

- Иначе я бы здесь не сидел.

- Ладно, скажи, уважаемый, а как бы и мне туда?.. - чуть насмешливо спросил Глеб, указывая пальцем вверх.

- Очень даже просто, - не обращая внимания на иронию собеседника, произнес путник. - Видишь на горизонте храм? Там есть старец богоносный, по имени Фома - так ты к нему приди, поговори с уважением, а что он тебе скажет, то и делай без сомнения. Всё.

- Скажи, брат, а прямо сейчас мне туда к нему можно?

- Думаю, преждевременно. Лучше бы своим ходом. Да и одежонку попроще надень, а то в этом, - путник кивнул на роскошный костюм и золотые часы, - как-то несмиренно. Попроще лучше бы… В простоте, брат, великая сила. Останови здесь. - Вышел среди поля, да и зашагал дальше по пыльной обочине дороги.

Глеб минут пять молча смотрел на белеющий на горизонте храм. Издавна он привык получать всё желаемое без промедления, только с некоторых пор всё приелось, ничего не радовало, в душе поселилась пустота, зияющая черной бездной. Иной раз он даже ловил себя на мысли о самовольном прерывании жизни, с недвусмысленным интересом поглядывая на позолоченный “вальтер”, приглашающий взять его в руку, направить ствол в аккуратно подстриженный висок и мягко надавить на спусковой крючок. …И всё! Всё встанет на свои места - живые продолжат жить, а мертвец отойдет к мертвецам. И только последний материнский взгляд, брошенный сыну с трапа самолета, растерянный, испуганный, умоляющий - останавливал его руку, унимал острейшее желание прикончить всё разом.

Потому, наверное, Рокотов велел шоферу найти ближайший магазин одежды. Им оказался обычный сельский универмаг с сонными тетками за прилавком. Он выбрал себе серые брюки, пиджак, ковбойку - всё будто из советских времен; подобрал рабочие ботинки грубой кожи. Переоделся, отдал шоферу прежние наряды и отправил домой. “Вернусь через пару дней”, - сказал он напоследок и хлопнул дверцей автомобиля.

Старец Фома принял его так, будто давно ожидал. Они проговорили вечер и всю ночь до рассвета. Из кельи Рокотов вышел другим человеком. Он пожил при храме еще два дня и ушел пешком с шерстяной нитью в руках, непрестанно повторяя шепотом некие таинственные слова.

…С тех пор всё и посыпалось. Управление заводом он передал партнеру, лучшему другу, который за три месяца “на законных основаниях” отнял у него почти все деньги. Отчим, уехавший жить на Кипр, помешать тому не смог. Сын Глеба женился, денег на новое жилье не оказалось, пришлось разменять квартиру на Неглинной на две крошечные в спальных районах. И сын, и жена его запилили, наперебой злорадно унижая бывшего кормильца. Друзья перестали “выходить на связь”. По благословению старца Глеб сменил фамилию отчима на отцовскую, что добавило насмешек домашних. Устроился работать сторожем в церковь, чуть позже стал вести кружок при воскресной школе, что приносило в семейный бюджет весьма скромные деньги.

Словом, он всё потерял, почти всё…

…И отправился Глеб к старцу.

- У меня отнято всё, чем я владел. Как вы и предсказывали.

- Тебя это опечалило?

- Нет, ведь я получил желанное.

- Ты видел Царствие Небесное?

- Видел, Отче. В молитвенных озарениях, в тонком сне, как бы издалека, сквозь мутное стекло. Оно прекрасно и… совершенно! Я познал то, ради чего христиане идут на мучения, на смерть. Только чтобы взглянуть на эту красоту, я бы снова и снова отдал всё. А уж там жить, да жить вечно - это ли не цель.

- Скажи, Глеб, над тобой издеваются, унижают?

- Да, конечно, отец Фома.

- И как ты к этому относишься?

- Как вы и велели. Прошу прощения у обидчиков, жалею их - ведь им пока недоступны Небеса. Что еще… Непрестанно молюсь о помиловании “ненавидящих и обидящих”, о просвещении, чтобы и они хотя бы одним глазком, хотя бы на миг, увидели то, что видел и пережил я сам.

- Тогда всё хорошо. Можешь продолжать в том же духе.

- Отче, может быть я проявляю дерзость, тогда простите меня. Я прочел житие вашего святого - апостола Фомы, как он в Небесном Царствии строил дворец. И еще про Соломона, как он выпросил у Бога мудрости. И еще о том, как святитель Никита Новгородский летал на нечистом в Иерусалим…

- Чего же хочешь ты, Глебушка?

- Простите, отче… Хочу слетать в Небеса. Возможно ли это?

- Всё возможно для любящих Господа. Давай, сынок, помолимся от души, а уж как управит Господь, то и примем с радостью, что бы Он нам ни даровал - и горькое, и сладкое.

В ту звездную тихую ночь молились они вместе. Обычно Глеб после двухчасового правила по четкам чувствовал смертельную усталость и проваливался в глубокий сон. В ту ночь всё было иначе: и старец, и послушник, словно обрели мощные крылья, они оторвались от земли и вознеслись в черный космос. Земля осталась сзади, где-то далеко внизу. Мимо пролетали звезды, галактики, причудливые звездные скопления. Наконец, и вселенная осталась позади. Они пролетели сквозь ангельские чины, светящимися слоями окружавшие черное ядро мироздания - здесь они остановились и пали ниц. Глеб вспомнил, как читал у Святых отцов про мрак совлечения - наверное, они оказались именно в таком таинственном месте.

Молитвенников пронзил страх и трепет. Они встали перед последним препятствием, отделяющим тварь от Творца. Быть может, осознание всемогущества Бога - и своё притом ничтожество погрузили их во мрак совлечения. Во всяком случае, животный страх уж точно сдирал с них тленные остатки гордого самомнения. О, как горячо и жадно они молились! Так, наверное, молятся солдаты перед боем, тем самым, в котором все должны погибнуть наверняка, когда шансов выжить нет ни у кого. Когда каждый знает наверняка: через несколько мгновений - Суд Божий, самый главный экзамен в жизни.

Наконец, мрак взрезал ослепительный луч света, чьи-то руки подняли и перенесли их за невидимую границу - и сразу к ним вернулись зрение, обоняние, слух; а трепетный страх сменился восторгом и блаженством.

Они увидели на горе Спасителя в великой царской славе, Он протянул к ним руки и благословил. В ореоле мелодичного славословия, в нимбе света, составленного из тысяч ангелов - стоял в нешвенном хитоне и кроткой отеческой улыбкой приветствовал гостей Тот, Кого дети Его называли в акафистах Иисус Сладчайший.

Сердце наполнилось любовью, уста онемели, они лишь во все глаза смотрели на Спасителя, запоминая каждую черточку родного лица, кроткую, даже чуть смущенную улыбку и эти лучистые глаза.

“Взгляните на красоту Царства Божия, - прозвучали дивные слова, - дети Мои возлюбленные. Это всё Бог создал для вас. Наследуйте и блаженствуйте!”

Они упали в изнеможении, из глаз лились слезы благодарной радости. И снова их подняли невидимые сильные руки и бережно повели вниз, в долину. Здесь повсюду, насколько мог охватить человеческий взгляд, высились дворцы из драгоценных камней, утопающие в буйной зелени прекрасных садов. Всюду благоухали необычные цветы, текли реки, под ногами путников пружинила шелковистая изумрудная трава. Воздух, наполненный ароматами и мелодичными звуками, приятно обтекал тела, лаская лица. Там и тут появлялись люди, молодые, красивые - они будто тянули к ним руки в приветствии, они желали излить на гостей свою любовь. Из глубины сердца пульсировала благодарственная молитва, которая вливалась во всеобщее славословие, сладкое, радостное, тихое.