Меморандум (СИ)

А началось это, пожалуй, в тот миг, когда меня спросили: “зачем ты живёшь?” Не “как живешь?” - это я слышал каждый день и бездумно отвечал как все: “хорошо!” А именно так - “зачем?”

Отец мой изредка выпивал. Раз в неделю, когда выпадал выходной, он встречался с другом или приносил домой бутылку вина и становился не таким, как обычно. Куда-то девалась его обычная жесткость, из него словно вынимали внутренний стержень, и он безвольно опадал, превращаясь в липкую медузу. Тогда можно было над ним издеваться, говорить все что вздумается - он только смирно кивал головой и соглашался: “да, я такой-сякой, ни разу непутёвый!” Наутро он почти не помнил того, что с ним бывало в состоянии опьянения, что наводило на его помятый облик загадочную мрачность. Он знал, что люди его боятся, он догадывался, что его не любят и тайком над ним насмехаются - все, кроме одного человека. Этим странным типом был наш сосед Димыч.

Евгений Дмитриевич Грунин жил этажом выше и выпивал ежедневно. При этом обычно не качался, как мой отец во второй стадии опьянения, а ходил по двору прямо, четко по-военному печатая шаг, и глядел орлом. Доводилось, конечно, и ему приходить в расслабленное состояние, но это никогда не случалось на людях. Такой тип алкоголика назывался в народе “мужчина, умеющий пить”. Димыч отличался от подавляющего большинства народа какой-то гармоничной исключительностью. Он был вежлив и умён, аккуратно одет и причесан, никогда не отказывал в помощи, давал деньги взаймы; и - самое главное - никогда не волновался.

Однажды отец в пьяном виде встретил его на лестнице и был приглашен Димычем в гости. Через два часа отец вернулся домой трезвым и сильно задумчивым. Он шепотом бурчал что-то под нос, улыбался, крутил головой, продолжая спор с интересным невидимым собеседником. А когда они с мамой были приглашены на новогодний вечер в горсовет, отец именно Димычу доверил побыть со мной до полуночи, когда пробьют куранты, объявят о наступлении нового года, после чего можно ложиться спать.

В ту новогоднюю ночь я и услышал эти разрывные, как пули спецназа, слова: “зачем ты живешь?” Услышал и… ничего определенного сказать не мог. Наверное, с неделю промучился в поисках ответа, пока однажды не увидел в окно возмутителя моего покоя и не выскочил из дома ему навстречу.

Димыч вежливо поздоровался и пригласил в гости. Стены его двухкомнатной квартиры были увешаны картинами, всюду - на стеллажах и на столе, на подоконнике и даже на полу - лежали стопки книг. Спиртное он держал в баре, оборудованном в старинном буфете со всеми атрибутами: зеркала, подсветка, тихая музыка. Предложив мне лимонаду, он извинился, открыл дверцу бара, налил в бокал на два пальца жидкости медового цвета, отхлебнул и закрыл дверцу. Бокал так и остался в его руке. Он иногда покачивал его, задумчиво вдыхая аромат напитка, отпивал крошечный глоток и набивал старинную трубку крупным табаком. Когда рассеянный дым доползал до моих ноздрей - будто невидимый ветер уносил меня в дальние страны, где свирепствуют пираты, загорелые дочерна капитаны стоят у штурвалов бригантин, а в портовых тавернах матросы, прихлебывая ром, играют в кости, а безумно красивая креолка, обмахиваясь кружевным веером, томно поёт о несчастной любви.

Да, у этого Димыча мне было ужасно интересно! Всё в его жизни, в облике, в словах было не так, как за стенами этого дома-крепости. Здесь жила романтика, она будоражила моё сонное существование. Здесь в тишине и покое, под мерное тиканье старинных часов, бурлила настоящая жизнь. Димыч не только задавал необычные вопросы, но и помогал найти ответы. Здесь впервые я услышал слово “истина” - и потянулся к этой тайне из тайн.

С той поры прошло много лет, только я поминутно могу восстановить в памяти всё, что мы с ним делали, о чем говорили. Я помню ощущения от касания пальцами потрепанных книг с закладками и карандашными пометками, помню тончайшие оттенки запахов, звуки, шорохи - и конечно слова, даже интонации голоса, которыми они произносились. Помню так же, как задумчиво, бывало, засмотрюсь на хрустальную сахарницу с черненным серебряным ободком, или на портрет незнакомки, или на георгиевский крест на бархате под стеклом - и сам я уже не здесь, моя душа улетела за тысячи километров, за тысячи лет, в пустыню, куда сбегали от богатых родителей ясноглазые юноши искать эту самую сладкую тайну - смысл жизни человеческой.

Ну, спрашивается, чего бы этим древним мажорам не возлегать на пирах в объятиях красавиц, не пить сладкие вина из золотых кубков, не одеваться в парчу и виссон, не вкушать изысканные блюда, не тешить тщеславие научными знаниями Афинского университета, не упиваться властью над чернью, а также всеобщим уважением и поклонением! Так нет - бросали всё и уходили умирать в безжизненную пустыню, где лишь песок и камни, ночной хлад и дневной зной, где змеи и скорпионы, львы и драконы… И ежеминутная опасность погибнуть. И немыслимые откровения и чудеса от Того, Кто посеял в сердце горячий духовный голод, безумное недовольство бессмысленным существованием и вовсе сумасшед­шее желание умереть за истину.

…А ведь всё началось с вопроса: “Зачем ты живешь?”

- Димыч, почему ты задал этот вопрос мне?

- Потому что ты способен на него ответить.

- Зачем эти мучения? Жил бы как все…

- В мучениях рождается человек. В страданиях ищет смысл жизни. В болезни умирает. И всё это, чтобы воскреснуть в блаженной вечности, где уже нет ни слез, ни страха, ни смерти.

- Скажи, Димыч, а ты чего-нибудь сейчас боишься?

- Пожалуй нет, - сказал он, выпустив густую струю ароматного дыма. - Сейчас я абсолютно верю в то, что ни одной лишней секунды сверх того, что мне положено пережить, в моей жизни не будет. А те скорби и болезни, которые я несу, они, как горькое лекарство, приносят исцеление, только пользу. Так чего же бояться? Всё у нас как надо.

- А что у тебя за работа?

- Я созидатель. Строю дома, школы и детсады. Мне мама подсказала этот путь, за что я ей благодарен. Когда нашего отца расстреляли, а нас вышвырнули из столицы, мама напросилась возводить Днепрогэс. Как только мы переехали сюда, как только мама стала созидателем, так нас и оставили в покое. Ни тебе допросов, ни ссылок… Ты строишь электростанцию, которая даёт свет в дома, энергию для выплавки стали, куёт оружие для обороны страны. Всё, ты в полном порядке. Вот и я, будучи гуманитарием до мозга костей, пошел в строители, и не жалею. Знаешь, как приятно наблюдать заселение новостройки! Вот они, ютившиеся в землянках и бараках, стали новоселами построенного тобой дома. Что может быть лучше - ты видишь, какую радость приносят людям результаты твоего труда. И никто не скажет, что ты враг народа, или вредитель, или антисоветчик. Просто честно работай и спи спокойно.

- Выходит, всё это, - я показал на стопки книг, мерцающих корешками, - только хобби?

- Книги, они как школьные учебники - сделали свое дело и легли в архив. Сейчас только иногда беру книгу в руки, перечитываю любимые места. Зачем? Это - как встреча с другом. Ты все о нем знаешь. Ты любишь его с детства. Но при встрече всегда радуешься - вот человек, который дарил тебе свою дружбу, часть своей жизни. Он не предаст. Это надежное плечо, на которое можно опереться в минуту слабости. Это спина, которая прикроет от ударов врага. Это - твой единомышленник, твой соискатель истины. Это друг.

Дом

Мне всегда было уютно в родном доме, несмотря на то, что он переезжал вместе со мной из города в город. Так, я успел пожить в Запорожье, Днепропетровске, Сочи, Ялте, Таллине, Вильнюсе, Якутске, Новороссийске, Владимире, Нижнем Новгороде, Подмосковных Химках, Жуковском и Раменском; и - не приведи Господи, однако же будучи приведён и помещен - в странном мегаполисе, больше похожем на огромный вокзал, по имени Москва, где вряд ли можно ощущать себя дома, настолько тут всё аморфно и кипуче. Однако, и в Москве мой дом оставался уголком уюта и покоя, где всегда можно уединиться и в тишине обратиться к вездесущему и всемогущему, всё понимающему и терпеливо прощающему кроткому Иисусу. Обратиться к Нему в полной тишине, один на один, попросить и - получить незаслуженный щедрый дар.