История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим

Генерал-майор Уэбб командовал на левом фланге, и здесь, под началом любимого своего командира, сражались солдаты его полка. Полк и полководец оправдали и на этот раз свою боевую славу; но все помыслы Эсмонда были с тревогою устремлены к его дорогому юному господину, которого за весь день он видел один лишь раз, когда тот привез мистеру Уэббу приказ генералиссимуса. После того как у Оверкирка наша конница, ударив на неприятеля в обход с правого фланга, внесла смятение в его ряды, был дан приказ наступать всем частям, и наши пехотинцы, переправившись через речку и прилегавшую к ней топь, с криками "ура!" стали взбираться по крутому откосу к месту расположения французов, которые тотчас же дрогнули и побежали. Во всем этом деле больше было блеску, нежели опасности, так как французская пехота не дожидалась случая обменяться с нами ударами пики или штыка, а канониры бросали орудия, и они оставались у нас в тылу, когда наши продолжали подвигаться вперед, преследуя отступающего врага.

Сначала войска отступали в порядке, но потом все смешалось, и возникшая сумятица обратилась в подлинное избиение французов; шестидесятитысячная армия была полностью рассеяна и разбита в течение каких-нибудь двух или трех часов. Точно внезапный шквал налетел на многочисленный и сплоченный флот, помял его, разметал во все стороны, потопил и уничтожил: afflavit Deus, et dissipati sunt {Дунул Господь, и они были рассеяны (лат.).}. Фландрской армии французов не существовало более; ее артиллерия, ее знамена, ее казна, провиант и снаряжение - все было брошено на дороге; бедняги в бегстве не захватили даже походных кухонь, а ведь походная кухня - это палладиум солдата, будь то французский пехотинец или турецкий янычар; вокруг своей походной кухни они готовы сплотиться дружнее, чем вокруг своего знамени.

Погоня и страшная резня, за нею последовавшая (ибо всякое сражение, каким бы славным оно ни было, оставляет после себя мутный осадок грабежей, жестокостей и пьяных бесчинств), продолжались далеко за пределами Рамильи. Честный Локвуд, Эсмондов слуга, должно быть, также не прочь был примкнуть к мародерам и получить свою долю добычи, ибо когда войска после боя воротились в лагерь для ночлега и капитан приказал Локвуду подать ему лошадь, тот с вытянувшимся лицом спросил, должен ли он сопровождать его честь; но его честь разрешил ему отправляться по своим надобностям, и обрадованный Джек вприпрыжку пустился в путь, лишь только господин его вскочил в седло. Эсмонд, не без препятствий и трудностей, достиг главной квартиры его светлости и там весьма быстро разузнал, где поместились адъютанты, - им была отведена одна из надворных построек на близлежащей ферме. Несколько молодых джентльменов как раз сидели там в это время за ужином, распевая песни и попивая вино. Если и были у Эсмонда какие-нибудь опасения, касавшиеся его милого мальчика, они тотчас же рассеялись. Один из джентльменов пел песенку на мотив, который мистер Фаркуэр и мистер Гэй не раз вводили в свои комедии и который был весьма в ходу среди армейцев той поры; а за песенкой последовал хор "Далеко, далеко за горами", и Эсмонд услышал свежий голос Фрэнка, выделявшийся из общего хора, голос, которому всегда присуща была какая-то бесхитростная, подкупающая задушевность, и при звуке этого голоса глаза Эсмонда наполнились слезами благодарности к всевышнему за то, что мальчик невредим и жив по-прежнему для песен и веселья.

Когда песня окончилась, Эсмонд вошел в комнату и застал там целую компанию, среди которой оказалось немало знакомых ему джентльменов; здесь же за бутылкою вина сидел юный лорд, без кирасы, в расстегнутом жилете, с пылающим лицом, с рассыпавшимися по плечам длинными светлыми волосами, самый молодой, самый веселый и самый красивый из всех. Едва завидел он Эсмонда, как тотчас же бросил свой стакан, подбежал к старому другу, обнял его и крепко расцеловал. У того голос дрожал от радости, когда он приветствовал юношу; только что, стоя во дворе, освещенном яркими лучами луны, он думал: "Великий боже! Какие сцены убийства и насилия разыгрываются сейчас в какой-нибудь миле отсюда; сколько сотен и тысяч встречали ныне смерть лицом к лицу, а здесь эти дети поют и веселятся за чашей вина; и та же самая луна, что взошла над страшным полем боя, светит, верно, и в Уолкоте, где моя госпожа сидит и думает о своем мальчике, ушедшем на войну". И, заключив в объятия своего юного питомца, Эсмонд взирал на него с почти отеческой радостью и с чувством глубокой благодарности к богу.

На шее у юноши, на полосатой ленте, висела звезда из мелких бриллиантов, которой цена была не менее сотни крон.

- Взгляни, - сказал он, - верно, славный будет подарок для матушки?

- Кто же дал тебе этот орден? - спросил Гарри, поклонившись прочим джентльменам. - Или ты добыл его в бою?

- Я добыл его своей шпагой и копьем! - вскричал молодой лорд. - Он висел на шее у одного мушкетера, огромный такой был мушкетер, чуть не с генерала Уэбба ростом. Я крикнул ему: "Сдавайся!" - и пообещал пощадить его; он назвал меня petit polisson {Плутишка (франц.).} и выстрелил в меня из пистолета, а потом выругался и швырнул пистолет мне в голову. Тогда я подскакал к нему, сэр, и вонзил шпагу прямо под мышку негодяю, так что клинок сломался, войдя в его тело. У него в кобуре я нашел кошелек с шестьюдесятью луидорами, связку любовных писем и флягу с венгерским. Vive la guerre! {Да здравствует война! (франц.).} Вот тебе десять монет, которыми ты меня ссудил. Хорошо, если бы сражения бывали каждый день! - Он подкрутил свои крохотные усики и приказал слуге подать капитану Эсмонду ужин.

Гарри с отменным аппетитом принялся за еду; у него ничего во рту не было целых двадцать часов, с утренней зари. Внук мой, читатель этих строк, не ищете ли вы в них, сударь, историю битв и осад? Если так, обратитесь к другим, более подходящим книгам; эта же есть лишь повесть о жизни вашего деда и его семьи. А для него куда радостней, чем весть о победе, - хоть и о ней он теперь может сказать: meminisse juvat {Вспоминать радостно (лат.).}, - было сознание, что бой окончен и юный Каслвуд остался невредим.

А если вам, молодой джентльмен, угодно узнать, отчего это степенный холостой пехотный капитан двадцати восьми или девяти лет от роду, любитель книг и нелюдим, всегда чуждавшийся забав и утех своих однополчан и ни разу не терявший сердца в каком-либо гарнизонном городке, - если вам угодно узнать, как могло случиться, что подобного склада человек столько пылкой нежности и ласковых забот уделял восемнадцатилетнему юнцу, повремени, дружок мой, покуда ты влюбишься в сестру твоего школьного товарища, и тогда увидишь, какой нежностью ты вдруг воспылаешь к нему самому.