История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим

Лазареты для наших раненых устроены были в Бленгейме, и здесь Эсмонд пролежал несколько недель, находясь между жизнью и смертью; рана, полученная им, была не так глубока, и врачу на месте удалось извлечь пулю; но на следующий день, уже в лазарете, открылась у него горячка, едва не унесшая нашего молодого джентльмена в могилу. Джек Локвуд рассказывал, что в бреду он произносил престранные речи: называл себя маркизом Эсмондом и, схватив за руки лекарского помощника, пришедшего перевязать его рану, утверждал, что это госпожа Беатриса и что он сделает ее герцогиней, если только она скажет "да". Так проходили его дни среди безумных видений и vana somnia {Пустые сновидения (лат.).}, а между тем вся армия пела "Те Deum" в честь одержанной победы, и наш герцог, получивший титул имперского принца, пировал на роскошных празднествах, заданных в его честь римским королем и его дворянами. Его светлость воротился домой через Берлин и Ганновер, и Эсмонд пропустил все состоявшиеся в этих городах пиры, непременным участником которых бил и его генерал, в числе прочих офицеров сопровождавший нашего великого полководца. Когда же Эсмонд получил возможность передвигаться, он выбрал путь через город герцога Вюртембергского, Штутгарт, вновь посетил Гейдельберг, затем направился в Маннгейм и закончил скучным, но неутомительным плаванием по Рейну, в котором, без сомнения, нашел бы много радостного и прекрасного, если бы не томился всем сердцем о доме, где его ждало нечто несравненно более прекрасное и радостное.

Яркими и приветливыми, почти как глаза его владычицы, показались ему огни Гарвича, когда голландский пакетбот бросил якорь у берегов Англии. Не теряя ни минуты, как вы легко можете себе представить, Эсмонд поспешил в Лондон, где вдовствующая виконтесса встретила его с распростертыми объятиями, уверяя на своем обычном англо-французском наречии, что он приобрел истинный air noble, что бледность ему к лицу, что он Амадис и достоин Глорианы, и - о, громы и молнии! - какова же была его радость, когда он услышал, что владычица его уже вступила в исполнение своих обязанностей при дворе и вместе с ее величеством находится в Кенсингтоне! Мистер Эсмонд приказал было уже Джеку Локвуду достать лошадей, чтобы нынче же вечером ехать в Винчестер, но, услышав эту новость, он тотчас же отменил свое распоряжение; ему более нечего было делать в Хэмпшире; все, чего он желал и к чему стремился, находилось теперь за стеною Кенсингтон-парка, в двух-трех милях пути. Никогда еще бедный Гарри так усердно не гляделся в зеркало, словно желая воочию убедиться в своем bel air и узнать, точно ли идет к нему бледность; никогда еще не уделял столько заботы завивке парика и выбору кружев и вышивок, как нынче, когда господин Амадис готовился предстать перед госпожой Глорианой. Мог ли огонь французских батарей сравниться смертоубийственною силой с разящим взглядом очей ее милости? О, громы небесные, до чего прекрасны были эти очи!

И подобно тому, как перед ослепительными лучами утреннего солнца меркнет луна, теряясь в прозрачном небе, так другое прекрасное лицо, о котором Эсмонд вспоминал, быть может, невольно краснея, словно расплывалось в тумане, печальное и бледное, устремив на него взор, исполненный ласки; так, должно быть, смотрела на возлюбленного Эвридика, когда, повинуясь зову рока и Плутона, удалялась в царство теней.

Глава X

Старая песня о глупце и женщине

Какие бы удовольствия ни предпочитал Эсмонд (а он столь же был склонен desipere in loco {Мудрость забыть порой (лат.).}, как и большинство молодых людей его возраста), все они были теперь к его услугам, равно как и лучшее общество города. Когда армию отвели на зимние квартиры, те из офицеров, у кого были деньги или связи, поспешили получить отпуск, находя, что много приятнее развлекаться на Пэл-Мэл или в Гайд-парке, нежели скучать всю зиму за крепостными стенами старых фландрских городов, где расположились английские войска. В Гарвичском порту что ни день бросали якорь голландские и фламандские шхуны и пакетботы; дороги, ведущие в Лондон, и лучшие гостиницы полны были джентльменов, возвращающихся из армии; все таверны и кабачки города кишели красными мундирами, а утренние приемы нашего великого герцога в Сент-Джеймском дворце были так же многолюдны, как в Генте и Брюсселе, где ему отдавались почести, подобающие суверенному монарху. Хотя Эсмонд был приписан в чине поручика к стрелковому полку, которым командовал прославленный полководец, бригадир Джон Ричмонд Уэбб, он в полку ни разу не был и даже не представлялся его славному командиру, хотя полк проделал тот же поход и участвовал в том же сражении. Состоя личным адъютантом при генерале Лэмли, командовавшем конной дивизией, которая продвигалась к Дунаю иным, нежели пехота, путем, Эсмонд до сих пор не имел случая встретиться со своим командиром и товарищами-однополчанами; и только в Лондоне, в доме на Голден-сквер, где в то время жил генерал-майор Уэбб, капитан Эсмонд впервые мог засвидетельствовать свое почтение будущему своему начальнику, другу и покровителю.

Кто знавал этого блестящего и наделенного многими совершенствами джентльмена, тот, верно, помнит, что он слыл - и, кажется, немало тем гордился - первым красавцем в армии; некий поэт, три года спустя в скучнейших виршах воспевший битву при Уденарде, так писал об Уэббе:

Навстречу подвигам нас славный Уэбб ведет,

Вождю послушные, спешат полки вперед.

Им генерал указывает путь,

Так Марс в сраженье шел когда-нибудь.

Любимец неба, равен наш герой

Отвагой Гектору, Парису - красотой.

По мнению мистера Уэбба, эти стихи ничем не уступали Аддисоновым, написанным в честь победного бленгеймского похода, и должно признаться, что роль Гектора a la mode de Paris {По парижской моде (франц.).} весьма тешила честолюбие этого достойного джентльмена. Не только во всей нашей армии, но и среди блистательных придворных и кавалеров Maison du Roy, сражавшихся в неприятельских рядах под началом Виллеруа и Вандома, нелегко было бы найти офицера, который превосходил бы его качествами солдата или джентльмена, был бы доблестнее или прекраснее лицом. И если мистер Уэбб верил всему тому, что говорил о нем свет, и был непоколебимо убежден в своем несравненном уме, красоте и отваге, кто вправе укорять его? Этому самодовольству он был обязан неизменно отличным расположением духа, благотворно отзывавшимся на его друзьях и подчиненных.