Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго

Ты должна быть нашей, так судьба решила.

И ничто твоей участи изменить не могло.

Вскоре после этой свадьбы - 28 января 1828 года - с генералом Гюго случился апоплексический удар, "сразивший его с быстротою пули", в доме Абеля - он умер сразу.

Виктор Гюго - Виктору Пави, 29 февраля 1828 года:

"Я потерял человека, любившего меня больше всех на свете, человека благородного и доброго, для которого я был и предметом гордости в большой любви!"

Но в том же году, 21 октября, на улице Нотр-Дам-де-Шан у супругов Гюго родился второй сын и вновь дом казался счастливым.

Счастье, полнота жизни, веселость - эти слова употребляли все, кто описывал, каким был Виктор Гюго, приближаясь к тридцати годам. Порой его мучили сомнения в связи с его новыми политическими и религиозными взглядами, сменившими прежние, юношеские убеждения. "Мы носим в сердце истлевший труп Религии, жившей в наших отцах", но уверенность брала верх над сомнениями. Уверенность в своей физической силе. Ни малейшего следа не осталось от хрупкости, отличавшей его в детстве. "Волчьи зубы, зубы, разгрызавшие косточки персиков". Сила крупного хищного зверя. В стихах, написанных около 1829 года, заметно, что в крови его пробуждается отцовская чувственность. Целомудренный поэт, автор "Од" позволяет себе в разговорах нескромные шутки. В сборнике "Восточные мотивы" рядом с музой, воодушевлявшей "Первые вздохи", блистала "ослепительная Пери, которая все краше с каждым днем". У сильных желание увеличивает силу.

Затем была уверенность в житейских успехах. Он снимал красивый особняк с большим садом. Своей работой он на все добывал средства. За первое издание "Восточных мотивов", выпущенное Босанжем, он получил три тысячи шестьсот франков, от Гослена, другого издателя, - семь тысяч двести франков за изданные в формате in-folio "Восточные мотивы", "Бюг-Жаргаль", "Последний день приговоренного к смерти" и за роман, который еще не был написан, - "Собор Парижской Богоматери". Юность свою он прожил в нужде и теперь особенно ценил достаток, ибо, по его мнению, только достаток обеспечивает писателю независимость. Он сказал Фонтане: "Я хочу зарабатывать и тратить пятнадцать тысяч франков в год". Чисто бальзаковское желание, но Бальзак увязал в долгах, а Гюго ужасно боялся долгов; он каждый вечер подсчитывал свои расходы, записывал каждый сантим и требовал того же от своей жены, которую считал мотовкой.

И наконец, уверенность в своей славе. С 1829 года он был в глазах молодежи неоспоримый мэтр. "Виктор Гюго был тем вожаком, - говорит Бодлер, - к которому каждый поворачивается, чтобы спросить, каков приказ. Никогда ничье господство не было более законным, более естественным, принималось бы с бОльшим восторгом и признательностью, больше подтверждалась бы невозможность восстать против него..." У него были враги. Успех всегда их порождает - надо обладать величием души, чтобы переносить чужую славу. У Гюго даже были искренние и бескорыстные противники. Стендаль и Мериме считали его скучным; эти вольнодумцы не верили в поэта - добропорядочного отца семейства; Мюссе пародировал его, впрочем, без всякой злобы. Но что все это для него? Он знал, что является главой новой школы и поборником свободы литературного творчества. Новое поколение писателей собирается у него в доме на улице Нотр-Дам-де-Шан. Ящик его письменного стола полон набросков и всяких планов.

Носит в сердце с давних пор

Нотр-Дам Виктор,

А теперь влезает сам

в Нотр-Дам.

Тетрадь "Драмы, которые я должен написать" содержала планы его театральных пьес, один из этих замыслов он вскоре осуществил, некоторые пьесы уже раньше были им написаны: "Марион Делорм", "Близнецы", "Лукреция Борджа"; другие же остались неосуществленными: "Людовик XI", "Смерть герцога Энгьенского", "Нерон". Внизу одной страницы, исписанной заглавиями его будущих произведений, стояло следующее примечание: "Когда все это сделаю, посмотрим дальше". Такая творческая сила порождает чудесную веру в себя. Предисловие к "Восточным мотивам", написанное в 1829 году, носит воинственный характер: "Искусство не желает, чтобы его водили на помочах, надевали на него кандалы, затыкали ему рот кляпом; оно говорит: "Иди!" - и впускает вас в большой сад поэзии, где нет запретных плодов..." Автор знает, что кое-кто "обвиняет его в самомнении, заносчивости, гордыне, и не знаю уж в чем еще, что его изображают кем-то вроде Людовика XIV в молодости, который при обсуждении в государственном совете самых серьезных дел являлся туда в охотничьих сапогах со шпорами и с хлыстом в руке. Однако автор осмеливается утверждать, что те, кто видит его таким, глубоко заблуждаются..." [Виктор Гюго. Предисловие к "Восточным мотивам"]

Да, это верно. В нем больше императорского, чем королевского. Как молодой Бонапарт, он властвует не по праву рождения, не по божественному праву, но по праву победителя и по праву гения, и он, ликуя, кричит с гордым видом: "Будущее, будущее, будущее - принадлежит мне!" Но вскоре он сам ответит: "Нет, государь, будущее никому не принадлежит"; и он нарисует нам орла под вечным небосводом, "когда ему внезапный вихрь могучие крыла сломал"; вскоре и сам он рухнет в бездну моральных страданий, но в страданиях познает те мрачные муки сердца, которые должен был испытать, чтобы стать самым большим французским поэтом.

Ведь романтизм, что бы о нем ни говорилось в предисловии к "Кромвелю", не был ни смесью трагического и гротескного, ни обновлением языка, ни свободным членением стиха цезурой - это было нечто иное, куда более глубокое. В нем отразился самый дух века, тоска, недовольство, конфликт между человеком и миром, неведомый классикам. "Чувство неудовлетворенности жизнью, удивительно, невероятно пустой, если оставаться в плену ее границ; странное смятение души, никогда не знающей покоя, то ликующей, то стенающей...", сердце, полное отвращения к самому себе и освобождающееся от него лишь в те мгновения, когда человек наслаждается "собственным своим несчастьем, видя в этом вызов судьбе", - вот что принесли Гете и Байрон после Руссо; вот чего искала в канун тридцатых годов вся французская молодежь, повергнутая в меланхолию, так как она внезапно лишилась славы; вот что Гюго, которому жилось чересчур счастливо в квартале Вожирар, Гюго, автор "Восточных мотивов", еще не мог ей принести.