История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим

Но в 1695 году, когда сэр Джон Фенвик, полковник Ловик и другие задумали подстеречь и захватить короля Вильгельма на пути из Хэмптон-Корта в Лондон и с этой целью составили заговор, в котором приняло участие много родовитых и высокопоставленных особ, в Каслвуде появился однажды патер Холт и с ним некий его друг, молодой дворянин, к которому милорд и сам патер относились, как нетрудно было заметить, с необычной почтительностью. Гарри Эсмонд видел этого дворянина и, как показано будет в дальнейшем, узнал его, когда привелось встретиться снова; и ныне, вспоминая об этом, он нимало не сомневается, что милорд виконт был в какой-то мере причастен к тем делам, ради которых патер Холт постоянно пребывал в разъездах, то и дело меняя имя и платье. Спутника патера называли капитаном Джеймсом, но впоследствии Гарри Эсмонд встретил его под иным именем и в ином обличье.

На следующий год заговор Фенвика был раскрыт и, сделавшись достоянием истории, закончился казнью сэра Джона и многих других, которые стойко приняли кару за свое преступление; декан Армстронг, отец миледи, мистер Кольер и еще несколько священников из числа неприсягнувших проводили их к Тайберну и дали им у подножия виселицы отпущение грехов.

Известно, что при аресте сэра Джона раскрылись имена многих джентльменов, участвовавших в заговоре; однако же принц, являя благородную мудрость и милосердие, сжег доставленный ему список заговорщиков и сказал, что более ничего не желает знать об этом деле. Вот тогда-то лорд Каслвуд, призывая небо в свидетели, дал торжественную клятву никогда не принимать участия в каких-либо действиях, направленных против этого мужественного и великодушного человека; так он и заявил Холту, когда неутомимый патер прибыл в Каслвуд с целью втянуть его в новый заговор. После этого милорд всегда отзывался о короле Вильгельме, как о человеке мудром, доблестном и поистине великом, каким он и был на самом деле. Что же до миледи Эсмонд, то она, по собственному признанию, никогда не могла простить королю, во-первых, того, что он отнял трон у своего тестя, а во-вторых, того, что он был неверен своей жене, принцессе Марии. Право же, если бы Нерон воскрес и сделался королем Англии и добрым семьянином, женщины простили бы его. Милорд смеялся над возражениями жены - мерило добродетели было не по нем.

Последняя беседа мистера Холта с его милостью происходила во время первых каникул Гарри, когда он только что вернулся из колледжа домой (Гарри всего лишь с полчаса видел своего старого наставника и не сказал с ним двух слов наедине); и каково бы ни было содержание этой беседы, она до крайности взволновала милорда виконта - настолько, что ни от его жены, ни от молодого родственника не укрылось овладевшее им беспокойство. После отъезда Холта милорд то изводил Гарри придирками, то вдруг принимался оказывать ему преувеличенное внимание; он избегал общества жены и ее расспросов и часто бросал на детей столь мрачные и тревожные взгляды и при этом таким тоном бормотал: "Бедные дети, бедные дети!" - что те, для кого вся жизнь сводилась к угадыванию и исполнению его воли, не могли не проникнуться тревогою. Причины же подобного расположения духа каждое из близких к лорду Каслвуду лиц истолковывало по-своему.

Миледи с горькой усмешкой сказала: "Должно быть, хекстонская красотка заболела или поссорилась с ним" (ибо слабость милорда к миссис Марвуд была ей слишком хорошо известна). Юный Эсмонд опасался затруднений в денежных делах милорда, в которые он был посвящен, и полагал, что причиной его беспокойства служат чрезмерные расходы, всегда превышавшие доход.

Одним из обстоятельств, некогда снискавших молодому Эсмонду особое расположение милорда, послужило незначительное происшествие, о котором до сих пор не было упомянуто, хотя в жизни Генри Эсмонда оно сыграло немалую роль. Однажды зимним вечером, спустя несколько месяцев после водворения виконта в Каслвуде, Фрэнк - в то время совсем еще малютка - после обеда был один с отцом в комнате и, оставшись без присмотра, когда милорд задремал над своим кубком, подполз к огню; судьбе было угодно, чтобы Эсмонд, исполняя поручение миледи, вошел в комнату в тот самый миг, когда от выпавшей из камина головешки загорелось платье бедного ребенка; заслышав крик, Эсмонд тотчас же бросился вперед и сорвал пылающую одежду, причем его руки пострадали много больше, нежели ручки малютки, который кричал не столько от боли, сколько от испуга. Как видно, провидению было угодно, чтоб в ту минуту случился поблизости человек, достаточно решительный; не будь этого, мальчик, верно, сгорел бы, так как милорд после выпитого вина спал очень крепко и, даже проснувшись, едва ли нашел бы в себе присутствие духа, необходимое человеку перед лицом опасности.

После этого случая отец, не скупившийся на изъявления раскаяния и стыда и не скрывавший своего восхищения Гарри Эсмондом, которому эта ничтожная услуга придала в глазах милорда величие героя, навсегда сохранил нежнейшую привязанность к спасителю своего сына, и Гарри сделался с тех пор полноправным членом семьи. Добрая леди с величайшей заботливостью лечила его ожоги и утверждала, что само небо послало его охранять ее детей и что она будет предана ему до конца своей жизни.

Именно после этого, повинуясь более голосу любви и нежности, нежели увещаниям декана Армстронга (хотя и эти последние сыграли здесь немалую роль), Гарри окончательно перешел в лоно церкви, к которой принадлежала его дорогая госпожа и все его семейство и верным сыном которой он с тех пор всегда оставался. Что до похвальбы Доктора Тэшера, приписывавшего себе заслугу этого обращения, то даже в дни своей юности мистер Эсмонд питал к доктору такое презрение, что одной попытки Тэшера внушить ему какую-либо истину (чего он, впрочем, и не предпринимал никогда) было бы достаточно, чтобы Гарри тотчас же усомнился в ней.

Миледи редко пила вино; но несколько раз в году, как, например, в дни рождения близких (у бедного Гарри никогда его не бывало) или в годовщину памятных событий, она соглашалась пригубить бокал; 29 декабря тоже стало одним из таких дней. И вот однажды в конце этого, девяносто шестого года, недели две спустя после посещения мистера Холта, когда все семейство сидело за столом во главе с лордом Каслвудом, который все еще пребывал в самом мрачном расположении духа, миледи приказала слуге подать ей бокал вина и, глядя на мужа, с кроткой улыбкой сказала: