История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим

Правда, когда болезнь совсем прошла, на лице ее милости не осталось ни рубцов, ни рябин (не считая разве одной лишь небольшой отметинки на лбу, повыше левой брови); но нежный розовый румянец исчез с ее щек, глаза утратили свой блеск, волосы поредели, и вся она теперь казалась старше. Точно неумелая рука, реставрируя прекрасную картину, стерла верхний слой краски, легкими мазками наложенный на полотно, и обнажила его грунтовку. К тому же должно признаться, что в течение года или двух после перенесенной болезни нос миледи был красноват и сохранял некоторую припухлость.

Не было бы нужды упоминать обо всех этих мелочах, если б они не оказали решающего влияния на судьбу нескольких людей, что нередко бывает в мире, где комар подчас значит больше слона, а ничтожная кочка, как показывает пример короля Вильгельма, может изменить путь целой империи. Однажды, когда Тэшер с обычной своей угодливостью (постоянно вызывавшей в Гарри Эсмонде чувство досады и раздражения) всячески заверял миледи в том, что лицо ее ничуть не изменилось, юноша вдруг вмешался и заявил: "Нет, изменилось; госпожа моя теперь и вполовину не так красива, как прежде"; и бедная леди Эсмонд, услышав это, невесело улыбнулась и заглянула в небольшое венецианское зеркало, которое, должно быть, убедило ее в том, что глупый мальчик сказал правду, ибо, когда она отвернулась от зеркала, глаза ее были полны слез.

Зрелище чужих слез всегда рождало неистовую жалость в сердце Эсмонда, и, увидев их на глазах той, кого он любил больше всего на свете, неосторожный юноша бросился на колени и умолял ее простить его, называя себя болваном, тупицей и скотом за то, что осмелился держать подобные речи, сам будучи причиной ее болезни, а доктор Тэшер сказал ему, что медведь он есть, медведем и останется, и тем окончательно уничтожил бедного Эсмонда, который не пытался даже жаловаться.

- Это мой медведь, доктор, и я не позволяю дразнить его, - сказала миледи, ласково проводя рукой по голове мальчика, все еще стоявшего на коленях перед нею. - Ах, как поредели у вас волосы! И у меня тоже, добавила она с новым вздохом.

- Не во мне дело, - сказала миледи Эсмонду после ухода пастора, - но скажите, Гарри, я в самом деле так изменилась? Увы! Боюсь, что это правда.

- Сударыня, мне ваше лицо кажется самым добрым, нежным и прекрасным в мире, - сказал мальчик; и он в самом деле так думал и продолжает думать и поныне.

- Да, но каким оно покажется милорду, когда он вернется? - спросила миледи, вздохнув и снова бросив взгляд в венецианское зеркальце. - Вдруг он, как и вы, найдет меня безобразной - да, да, вы так и сказали: безобразной, ведь он меня разлюбит тогда. Все, что мужчина ценит в женщине, - это ее скромная красота. Почему он из всех дочерей моего отца выбрал именно меня? Только по этой причине. Мы царствуем лишь день или два; и верьте мне, Астинь знала, что Эсфирь уже недалеко.

- Сударыня, - сказал мистер Эсмонд, - Артаксеркс был азиат; непостоянство - в обычаях его страны и в духе ее законов.

- В подобных делах вы все азиаты, - сказала миледи, - или охотно стали бы ими, если б могли. Поди сюда, Фрэнк, дитя мое. Ты здоров, хвала создателю. Твои кудри не поредели от этой противной оспы и на твоем личике не осталось рябин, не так ли, мой ангел?

Фрэнк жалостно захныкал при одной лишь мысли о подобном несчастье. Мать с ранних лет приучила юного лорда восхищаться собственной красотой и дорожить ею не меньше, чем дорожит прелестью своих черт модная красавица.

Однажды, когда жар у Гарри спал и болезнь пошла на убыль, что-то похожее на чувство стыда вдруг остро кольнуло его в сердце - то была мысль о том, что за все время болезни он ни разу не вспомнил о бедной дочери кузнеца, чьи красные щеки еще месяц назад так влекли к себе его взор. Бедняжка Нэнси! Щеки ее увяли вместе с розами. Она заболела в один день с Эсмондом; и она, и брат ее умерли от оспы и покоились теперь под каслвудскими тисами. Из-за частокола палисадника не выглядывало больше улыбающееся личико, и некому было приветить старого Сиврайта у его одинокого очага. Эсмонд охотно поцеловал бы ее в наряде смерти (так сказано в прелестных стихах мистера Прайора), но когда ноги юноши после выздоровления впервые коснулись земли, Нэнси давно уже лежала в могиле.

От доктора Тэшера Гарри Эсмонд узнал горестную судьбу бедной девушки, о которой давно хотел, но не решался спросить. Почтенный пастор рассказал, что страшная болезнь побывала почти в каждом доме; что семнадцать человек умерло от нее в деревне; и, называя умерших, упомянул также Нэнси и ее братишку. При этом он не преминул заметить, сколь благодарны господу должны быть все, кто остался в живых. Льстить и поучать было назначением этого человека, и надо отдать ему справедливость: он выполнял его с большим усердием и постоянно упражнялся если не в том, то в другом.

Итак, Нэнси не стало; и Генри Эсмонд, краснея оттого что не пролил о ней ни одной слезы, принялся сочинять по-латыни элегию на смерть юной сельской красотки. Он просил дриад оплакивать ее и призывал речных нимф скорбеть о ней. И так как отец усопшей занимался ремеслом Вулкана, он поспешил сравнить ее с дочерью Венеры, позабыв о том, что жена Сиврайта была стара, безобразна и сварлива. Он строил постную мину, но, по правде говоря, сокрушался не более, чем наемный плакальщик на похоронах. Первая юношеская или девичья страсть всегда почти бесплодна: она умирает, едва успев родиться. Эсмонд до конца своих дней сохранил в памяти неуклюжие стихотворные строчки, в которых его муза оплакивала его хорошенькую возлюбленную; и не без стыда думал о том, как плохи были эти стихи и как хороши они ему казались; как притворна была его скорбь и как он чуть ли не гордился ею. Не правы те, кто говорит о простодушии юности. По моему мнению, едва ли кто-нибудь еще в мире так склонен лгать и лицемерить в своих взаимных чувствах, как молодые люди. Они обманывают самих себя и друг друга при помощи уловок, которые не действуют на более искушенного человека; с годами мы становимся проще и учимся лучше понимать истину.

Услышав о печальном конце Нэнси Сиврайт, миледи сперва ничего не сказала, но как только ушел доктор Тэшер, она взяла Гарри Эсмонда за руки и проговорила: