История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим

- А кто _вас_ учил танцевать, кузина Беатриса? - спросил полковник.

Она, смеясь, пропела несколько тактов менуэта и низко присела перед ним, выставив вперед прелестнейшую в мире ножку. В этой позе ее застала вошедшая мать; миледи очень близко к сердцу приняла весть об обращении бедного Фрэнка и с утра просидела, запершись, в своем кабинете. Проказница подбежала к матери, расцеловала ее, обхватив за талию, и потащила танцевать, приговаривая: "Полно вам, милая, глупенькая моя маменька, стоит ли плакать из-за того, что Фрэнк стал папистом. Хорош он, верно, был, когда шел в процессии, завернувшись в белую простыню, босиком и со свечою в руках!" И она проворно сбросила свои маленькие туфельки (восхитительные туфельки на прелестных красных каблучках; одна упала неподалеку от Эсмонда, который так и набросился на нее), состроила презабавную гримасу и, держа перед собою трость Эсмонда вместо свечи, принялась шагать взад и вперед по комнате. Как ни тяжело было на душе у леди Каслвуд, а и она не могла удержаться от смеха; что же до Эсмонда, то он смотрел на представление с восторгом, как смотрел на все, что ни делало это прекрасное существо; для него ни одна женщина на свете не могла сравниться с нею задором, блеском и красотой.

Покончив с представлением, она протянула ножку за своей туфелькой. Полковник опустился на колени.

- Если вы сядете на папский престол, я готов стать папистом, - сказал он, в ответ на что получил от ее святейшества милостивое разрешение поцеловать обтянутую шелковым чулком ножку, прежде чем надеть на нее туфельку.

Во время этой церемонии ножки миледи нетерпеливо застучали по полу, и Беатриса, от чьих блестящих глаз ничто не могло укрыться, тотчас же заметила это.

- Ах вы глупенькая моя маменька, - ведь ваши ножки ничуть не хуже моих, - сказала она, - можете в этом не сомневаться, кузен, хоть она и прячет их. Спросите нашего башмачника, и он скажет вам, что шьет обеим по одной колодке.

- Но ты выше меня ростом, дорогая, - возразила мать, и румянец залил ее нежные щеки, - а кроме того... кроме того, ведь он не ноги твоей добивается, а руки. - Она сказала это с нервическим смешком, в котором больше было грусти, чем веселья, и склонив голову, спрятала лицо на плече у дочери. Прелестное зрелище они являли вдвоем, точно две сестры - кроткая матрона казалась много моложе своих лет, и хотя дочь не выглядела старше, но благодаря величавой и несколько властной грации, всегда выделявшей ее среди женщин, казалось, будто мать находится под ее защитой и покровительством.

- Что это, право! - вскричала моя госпожа, приходя в себя и возвращаясь к прежнему своему печальному тону. - Не стыдно ли нам хохотать и веселиться, в то время когда мы должны были бы преклонить колени и молить господа о прощении.

- Прощении? А за что? - спросила неугомонная госпожа Беатриса. - Не за то ли, что Фрэнку взбрело на ум поститься по пятницам и бить поклоны статуям? Да если б вы сами родились паписткой, маменька, вы ею и остались бы до конца своих дней. Эту религию исповедует король и многие из знати. Что до меня, я не чувствую презрения к ней и нахожу, что королева Бесс была ничем не лучше королевы Мэри.

- Тсс, Беатриса! Такими вещами не шутят. Вспомни, из какого ты рода! воскликнула миледи. Беатриса меж тем уже вертелась перед зеркалом, охорашиваясь на все лады: оправляла рюш на шее, приводила в порядок свои ленты, подбирала рассыпавшиеся локоны. В этой девушке не было ни капли лицемерия. Она не умела в ту пору думать ни о чем, кроме света и собственной красоты, и была попросту лишена чувства преданности, как некоторые люди бывают лишены музыкального слуха до такой степени, что не могут отличить одну мелодию от другой. Эсмонд знал этот ее недостаток, знал и много других и не раз думал о том, что Беатриса Эсмонд будет плохою женой для всякого, кто званием ниже принца. Она была рождена, чтобы повелевать, блистать на больших приемах, украшать собою дворцовые залы, - ей пристало бы вести политические интриги или сверкать в королевской свите. Но сидеть у очага в доме бедного человека и штопать его детям чулки! То была доля не для нее, и едва ли она стала бы надрываться, стараясь с честью ее нести. Она была настоящей принцессой, хоть и не имела шиллинга за душой; и одним из ее подданных - самым верным и самым жалким существом когда-либо пресмыкавшимся у ног женщины - был злополучный джентльмен, по доброй воле заковавший в цепи свой здравый смысл, разум и свободу и положивший все это к ее ногам.

А кто же не знает, как беспощадна в своем тиранстве женщина, когда она почувствует власть? И кто не знает, как бесплодны тут всякие советы? Я многое мог бы сказать в назидание своим потомкам, но не сомневаюсь, что когда придет час, они позабудут дедовские наставления и поступят по-своему. Всякий мужчина учится на собственном опыте, а не заимствует его из чужих рассказов; да и немногого стоил бы тот, кто поступал бы иначе. Ведь это я влюблен в свою избранницу, а не бабушка, поучающая меня; и это мое дело оценить предмет моих желаний и установить, сколько я готов заплатить за него. Для вас он, может быть, ничего не стоит, а для меня дороже всей жизни. Обладай Эсмонд короной и бриллиантами Великого Могола, или состоянием герцога Мальборо, или золотыми слитками, потопленными в бухте Виго, он, не задумавшись, отдал бы все за эту женщину. Сочтите его глупцом, если угодно; но так же глуп принц, готовый отдать полкоролевства за кристалл величиною с голубиное яйцо, зовущийся бриллиантом; или вельможа-дворянин, который, не зная ни отдыха, ни покоя и подчас рискуя головой, полжизни тратит на интриги ради куска голубой ленты; или же голландский купец, который уплатил десять тысяч за луковицу тюльпана. У каждого из нас есть своя заветная цель, ради которой мы готовы поставить жизнь на карту. Один стремится к славе ученого, другой - к светским успехам на зависть всему городу, тот мечтает создать шедевр кисти или пера и тем проложить себе дорогу к бессмертию, а у этого в известную пору его жизни средоточием всех помыслов и стремлений является женщина.

В памяти Эсмонда живы беседы, которые он не раз вел с близкими друзьями в ту пору, когда эта страсть им владела. Друзья высмеивали рыцаря печального образа за его преданность Беатрисе, которую он и не пытался скрывать, но на их насмешки у него всегда готов был ответ в духе рассуждений, приведенных выше.