Хвала и слава. Том 2

Жил Януш теперь в небольшой гостиничке на улице Мсье ле Пренс, так что ему не составило труда отыскать ту небольшую чайную, о которой ему говорил Марре Шуар. Она находилась на развилке двух выходящих к бульвару улиц и вся была застеклена, точно фонарь. Заполнена она была студентами и студентками, шумом и толкотней. Пирожные ели прямо у стойки, а за столиками пили отличный чай. Ради чая приходили сюда англичане и китайцы. Иногда забегал за хлебом какой-нибудь студент, устраивающий импровизированный прием в одной из мансард неподалеку. Влетал и тут же выскакивал, размахивая огромным батоном в одной руке и прозрачным мешочком с апельсинами и бананами — в другой.

Януш немного удивился, что Марре Шуар выбрал для встречи столь оживленное место, но раздумывать было некогда, так как, войдя в чайную, он сразу же увидел в глубине съежившуюся на красном диванчике фигурку «профессора в черных очках». Было еще совсем светло, и при дневном свете, проникающем с улицы, Януш мог убедиться, каким невзрачным выглядел сейчас великий ученый. Никаких следов величия не было — перед ним сидел просто маленький потрепанный человечек. Поздоровался он довольно сердечно, хотя и несколько рассеянно. На столике перед ним лежали какие-то книги и бумаги.

— Признаюсь вам, — сказал он Янушу, когда чай был заказан, — что я очень рад нашей встрече. В Париже так редко можно с кем-нибудь поболтать.

Януш рассмеялся.

— Это, по-моему, забавный парадокс.

— Уверяю вас, что это так, — возразил профессор, — вы только представьте, как тут все заняты. Кто же станет слушать в кафе разглагольствования старого профессора? В лекционном зале, в аудитории, разумеется, слушают и даже очень внимательно. Но должен вам сказать, что в кафе меня тянет поговорить совсем не о том, о чем я говорю на лекциях.

— Что же это за двойная бухгалтерия?

Януш был в приподнятом и даже хорошем настроении. Во всяком случае, здесь он чувствовал себя совсем иначе, нежели вчера в розовой раковине отеля «Риц». Марре Шуар с минуту смотрел на Януша, словно заново узнавал его, потом покачал головой, как бы говоря: «Погоди, погоди, так ли ты еще заговоришь!»

— Vous avez très bonne mine [17], — сказал он, как будто с разочарованием или с сожалением констатируя, что человек, которого он встретил вчера возле Сены, не выглядит как утопленник.

Януш был удивлен этим замечанием, до того оно показалось ему неуместным. Разумеется, если говорить о здоровье, то он чувствовал себя превосходно.

— Вы только не поймите буквально то, на чем мы вчера прервали наш разговор, — сказал Шуар. — Все это не так прямолинейно… Ну, не она, так Пьер один сделал бы это или она там у вас, в Варшаве. Это все равно было неизбежно, наука вплотную подошла уже к самой двери — достаточно оказалось легкого прикосновения, и дверь распахнулась.

Наклонив голову, Януш размешивал ложечкой сахар. Он не очень хорошо понимал, о чем говорит ученый, Кроме того — Януш сам себе в этом признался, — он был еще полон вчерашней встречей с Ганей. Мысли, вызванные этой встречей, и сейчас, даже после утра, проведенного в Лувре, клубились в его голове. Поэтому он как-то не воспринимал того, что говорит Марре Шуар. Впрочем, так же бывало и в Гейдельберге: стоило профессору затронуть какие-то общие вопросы, как ему сразу же хотелось думать о женщинах. «Что мне до всей этой науки!» — подумал Януш и натянуто улыбнулся.

— Вы что, хотите, чтобы я поделился с этой молодежью тем, что я на самом деле думаю? — продолжал Марре Шуар. — Вот взгляните, ведь в аудитории они точно такие же, как в этой чайной. Потому-то мне и нравится сюда приходить. Понимаете? Точно такие же. Учтивые, вежливые, пьют чай. Разумеется, есть и другие… но те не ходят ни на мои лекции, ни в эту чайную. Они ходят на собрания «Croix de Feu» … [18] A там уже отнюдь не так приятно.

— А почему вы не можете быть с ними искренним? — наивно спросил Януш.

Марре пожал плечами.

— Вчера мы говорили о науке. Вы же понимаете, что такой человек, как я, видимо, знает слишком много.

— Слишком? В области науки?

— О границах науки трудно судить. Наука замкнутая, кабинетная, наука для науки ныне не существует.

— Но ведь… наука должна служить человеку…

Марре Шуар захихикал и схватил Януша за руку.

— Человеку, для человека!.. Ты знаешь, чего они от меня хотели там, в Гейдельберге? Десять лет назад? В этом чудесном, живописном Гейдельберге, среди каштановых рощ? Ты знаешь?..

Янушу отнюдь не показалось странным, что Марре Шуар обращается к нему на «ты». Профессор считал его своим учеником. Впрочем, Януш и сам считал себя чем-то вроде последователя великого ученого.

— Я уже тогда догадывался, — сказал Януш. — Мы еще смеялись с Хорстом, что они вытянут из вас все секреты.

— С Хорстом? Да ведь именно Хорста они и использовали. Только мне нечего было им сказать. У меня и сегодня нет никаких секретов, и я не смог бы выдать Гитлеру какие-нибудь формулы или продать какие-нибудь планы, потому что я их не знаю, у меня их просто нет. Я мог бы выдать только один секрет. Но им его не понять. Как тот иезуит, который проиграл в карты величайшую церковную тайну — что чистилища нет. Вот так и я мог бы выдать величайшую научную тайну — о которой не могу читать в Сорбонне и о которой могу говорить только здесь, в этой шумной чайной. Потому что здесь мне все равно никто не поверит. Даже вы!

— Какой же это секрет? — спросил Януш. Вопрос этот должен был прозвучать иронически, но, к своему удивлению, Януш заметил, что голос его дрогнул. — Какой секрет? — повторил он, так как Марре молчал, глядя в свой стакан, как ворожея на кофейную гущу.

— Очень простой, — произнес наконец профессор, — самый простой, какой только может быть. Но неопровержимый, а именно: человечество пошло по пагубному пути.

— Не понимаю, — сказал Януш, хотя слова Марре изумили и поразили его. — Пошло по пагубному пути? Когда?

— Ба! — закричал Марре Шуар так пронзительно, что даже соседи обернулись. — Да если бы я сам знал! Когда? Может быть, со времен Ренессанса с его Леонардо? Может быть, позднее — в восемнадцатом веке, а может, в эпоху рационализма? Или только вот теперь? Но уж наверняка с той минуты, когда Резерфорд расщепил атом. Будь я верующим, я бы сказал, что человек вторгся в тайну творения. А это не остается без возмездия.

— Как вы это понимаете? — решился спросить Януш. Он произнес эти слова, лишь бы что-то произнести, так как все, что он слышал, вызвало в нем дрожь. И одновременно он злился на себя за то, что мысли его все время уносятся к чему-то иному.

— Мне это вменяется в вину как научный пессимизм. Довольно неумное определение. Это отнюдь не пессимизм. Это никак нельзя назвать каким-то элементом моей мысли, который посягает на жизнь, выступает против научных исследований, нет. Это просто убеждение, глубочайшее убеждение, что направляющая усилий человеческого разума, — в том числе и моих усилий, — что направляющая всех этих усилий обращена в пагубном направлении.

— А что значит пагубное направление?

— Ну, опасное для человека направление.

— Это что, с моральной точки зрения?

— Ну что вы, с материальной, с самой что ни на есть материальной. В направлении, угрожающем жизни человека на земле.

— Жизни?

— Все усилия человеческого разума направлены на самоубийство.

— О профессор!

— Сейчас я все объясню, — сказал Марре Шуар, спокойно допивая свой чай.

Януш вздохнул.

— Так вот, сейчас, в данный момент, это пока лишь мое личное впечатление, но это не значит, что оно не отвечает объективной действительности. Я и ощущаю и просто очень хорошо знаю, что сейчас мы входим в область результатов, к которым привела эта направляющая, определившаяся несколько веков назад. Пожалуй, все-таки в период Ренессанса и гуманистов, в период Леонардо… Леонардо — это величайший перелом в истории человечества, — заметил он как бы между прочим. — Так вот, вся прекрасная, а также далеко не прекрасная история развития человеческой мысли может привести к гибели. Да, да, я имею в виду это мощное крещендо… достижения Ренессанса, восемнадцатого столетия, ведущие к открытиям девятнадцатого столетия и к последующему развитию их в двадцатом.