Дмитрий Донской. Битва за Святую Русь: трилогия

Вторая, и значительная, неясность касается Данилы Пронского и отношений с князем Олегом, не получивших доднесь у наших историков и романистов истинного освещения. Мамай в том же году отмстил за разгром на Воже разорением Рязанской земли. А Дмитрий, в свою очередь, углублялся с войском, не обинуясь, в пределы той же Рязанщины (Вожа протекает по владениям князя Олега), то есть явно имея сговор с рязанским князем, по крайности о ненападении. Спорить с Олегом в ту пору Москве было бы слишком накладно. Косвенные и многие при том свидетельства убеждают нас, что между Дмитрием и Олегом в это время состоялся союз или иное какое военное соглашение и что, во всяком случае, против Орды они выступали вместе. Не послал бы иначе Олег, достаточно властно распоряжавшийся к этому времени подручными князьями в своей земле, не послал бы пронского князя с ратью на помощь москвичам! А и у Мамая, при ином толковании событий, не было бы нужды в злобе за погром пустошить ту же многострадальную Рязанскую землю. Да и слишком видна в этом стремительном набеге на Рязань рука Мамая. Тот же стратегический почерк и расчет, как и с Нижним Новгородом: нежданным ударом сокрушить еще одного союзника московского князя, выбив его из игры, дабы потом всеми силами обрушиться на одинокого Дмитрия. Так что союз Дмитрия с Олегом Рязанским в эту и последующую, год спустя, пору приходится признать существующим и повторить опять то, что бросается в глаза при первом же беспристрастном изучении событий: в спорах с Рязанью виноват был всегда московский князь, то оставляющий Рязань на грабление татарам, то и сам пытающийся отщипнуть кусок от рязанского пирога. Правду не худо восстанавливать и через шесть веков, ибо правда надобна всегда, и любое извращение ее сказывается разрушительно на самом солгавшем даже и спустя столетья.

Что касается самого сражения, "классического" по расстановке полков и исходу, то здесь к уже сказанному в источниках ничего прибавить нельзя.

Лобовой удар татарской конницы, переоценившей свои силы. Лобовая же контратака московского центра и два охватывающих фланговых удара с боков, стеснивших татарские ряды до невозможности маневрирования и решивших тем самым исход сражения. Река за спиной наступающих при беспорядочном отступлении конницы довершила разгром.

Ну и, разумеется, для всей этой операции требовались если не перевес, то равенство сил, высокий дух войска и дисциплина. Все это было. А воеводы правой и левой руки, Данил о Пронский и Андрей Полоцкий, умели драться, равно как и погибший в сече Дмитрий Монастырев.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Иван Федоров шел в этот поход в одном полку со своим зятем Семеном под командованием самого великого князя Дмитрия, чем ужасно гордился. На двоих у них был один слуга с телегою (Семен, настоявши на том, взял своего) и у каждого — по поводному коню. Шатер тоже взяли один на двоих, точнее, на троих и припасов недели на две.

Перед выступлением пили в Кремнике, в княжеской молодечной. Приходил великий князь, ратные орали ему здравицу, прыгали на столы. Дмитрий, широкий, румяный, в одном летнике, без кафтана, сопровождаемый молодыми боярами, тоже подымал чару, кричал что-то в ответ, неслышимое в реве ратных, и скоро ушел, впрочем не погасивши веселья. Иван едва добрался домой, долго тыкался, пьяный, у воротнего засова, пока мать не вышла сама, долго и непутем кочевряжился, снимая сапоги, и едва не проспал из утра выступление ратей.

Шли под музыку. Кони выступали, красиво изгибая шеи. Звонили колокола. Вздетые доспехи сверкали на солнце. Они снова орали, потрясая копьями, пока наконец и толпы народа, и колокольные звоны не остались далеко назади, а долгая змея верхоконных, пыля и посверкивая шеломами и бронями, не вытянулась в поля Замоскворечья и не утонула в лесах.

Оку переходили у Коломны, по мосту. Тут не было уже той веселой бестолочи, не было и головной боли с попойки, и уже в одном переходе за Окой воеводы распорядили вздеть снятые было брони и больше не снимать. Пот заливал чело, ел глаза. Спины, почитай, у всех были мокрые. В полях жали хлеб, и вечное это единение двух страд — жнитва хлебов и военной, смертной страды — потрясало.

Бабы, подоткнувшие под пояс края панев, разгибаясь, любовали взором проходящих ратников. Мужики, что горбушами валили хлеб, разгибались тоже, сбрасывая пот со лба, кричали: "Не подкачай тамо! Татар не попустите на нас!" Жали хлеб. Для мира, для жизни. И шли умирать мимо созревших хлебов. Защищать эту жизнь и труд, святой труд земле-дельца-пахаря.

Конные рязане извещали москвичей о подходе Бегича. Татары шли, зоря волость, и подошли к Воже уже ополоненные.

Иван изо всех сил тянул шею: что там, за столбами пыли, что там, за лесом, за кустами, на той стороне небольшой излучистой степной реки? К чему невозможно привыкнуть никогда — это к первому виду вражеских ратей. И в сердце жутью, и в животе, и мурашами по коже: вот те самые! Там, далеко, разъезжающие в остроконечных шапках на мохнатых и низкорослых степных конях. Те вон тянутые в небо дымы — ихний стан, и завтра ли (скоро!) будет слитный глухой топот копыт, волны жара от скачущей конницы, пыль, и в пыли блеск оружия, пятна одежд, и вот — рты, разорванные ревом, и ножевые глаза, и ножевой, зловещий просверк стали… Все это будет, придет, и, когда придет, будет уже ни до чего. А жутко все это вот сейчас, при первом, через головы рысящих дружин, тревожном взгляде на дальний берег с россыпью чужих вражеских всадников.

Первую ночь, как стали станом, почитай, по самому берегу реки, почти не спали. Ждали напуска татар. На второй день уже обдержались, подъезжали к берегу, кричали, кто и по-татарски, обидное. Оттуда отвечали тем же, пускали стрелы.

Бегич, верно, колебался, медлил ли, вызывая русичей на свой берег. Но княжеское войско стало прочно, даже чуть отойдя от обрывов реки. Разъезды то и дело совались по сторонам и встречь, не давая отступить или перейти реку. Брали измором. Наконец, на четвертый день, Бегич не выдержал. С гортанным, ширящимся криком татары, кучами, покрыв черною, муравьиной пеленою весь берег, начали подступать к реке. Сплошное "а-а-а-а-а-а!" висело в воздухе. И вот передовые, все гуще и гуще, начали нырять в воду. Кони плыли, горбатясь, доставали у русского берега дно, и татарские богатуры, не переставая кричать и размахивать копьями, стали в опор выскакивать на московскую сторону. Начинался бой.

Ихний полк стоял далеко, и только так, полувзобравшись на одинокую ветвистую сосну, можно было по-за рядами дружин увидеть, что происходит впереди. Крик ратей огустел. Огустели и ряды переправившихся через реку всадников. Сотские стали равнять ряды, Ивану пришлось слезть и всесть в седло. Дальнейшего он просто не видел. Оборачивая головы, глядели туда, назад, где под знаменем, в начищенном сверкающем колонтаре и отделанном серебром шеломе стоял князь. К нему подскакивали воеводы, он важно кивал, продолжая завороженно глядеть вперед на двигающееся татарское войско. Воеводы строго-настрого запретили ему идти в напуск прежде Андрея Ольгердовича с Данилою Пронским, и князь ждал, сжимая потною дланью граненый горячий шестопер. Ждал, изредка сглатывая слюну. И ежели бы не прещение воевод, многократно повторенное вестоношами, не выдержал бы, ринул полки в напуск, смешав всю хитро задуманную распорядню боя.

Был ли хотя рядом с ним воевода Боброк? Или его двоюродный брат, Владимир Андреич? Или хоть свояк Микула Вельяминов, тоже нехудой воевода? А кто-то да был! И держал князя. И держал полки. А татары меж тем уже почти все перешли через реку и теперь двинулись мелкою рысью, "на грунах", пуская на ходу в русских тучи стрел.

Нет, они не бежали и не пополошились, завидя недвижный строй русичей, но все-таки, видимо, Бегич рассчитывал на расстройство вражьих рядов и на рубку бегущих. И верно, передовые вспятили было. Стрелы пробивали доспехи, ранили коней, те взвивались на дыбы, устоять было невозможно, хоть и отвечали, и дружно отвечали, из таких же татарских луков пускаемыми стрелами…