Свержение ига

   — Ахмат на царевича Латифа зельно злой, что он на службу к нам перешёл и город в кормление получил. Потому, верно, на Алексин и двинулся. А мы, помнится, громко объявили, что город сей за собой более не числим. Так с какой руки нам теперь его защищать?

   — Мало ли что объявили! — воскликнул князь Юрий. — Город Алексин испокон веков наш, и люди тама нашенские, не след нам их...

   — Всех не убережёшь, — вздохнул великий князь, — а в погоне за малостью можно большее упустить. Ты вот что, князь Юрья, скачи немедля в Серпухов и веди конную рать под Алексин. Но реку сами не переходите и басурман на нашу землю не пущайте. А ты, Васька, — повернулся он к стремянному, — гони в Алексин и передай тамошнему воеводе, чтоб город оставил и встал у перелазов переправу татарскую сдерживать. И я туда же вскорости подамся — промеж Ахматова и Казимирова войска нужно свой клин вбить...

Не было покоя в эту ночь и в ставке Ахмата. С вечера в ханский шатёр вполз мирза Турай и рассказал о том, что оглан Латиф бежал из Алексина, а жители на сдачу города не согласились и прогнали послов.

   — Как это — прогнали? — удивился Ахмат.

   — Плетьми, повелитель, — уточнил Турай, — и оскорбили их.

Подробности он решил утаить, опасаясь ханского гнева.

   — Приведи их ко мне! — приказал Ахмат.

Он встретил посольских у входа своего шатра и, узнав в старшем одного из участников прежних походов, укорил его:

   — Почему ты жив, Кадыр, и не раздавлен тяжестью позора?

   — Я должен был привезти ответ неверных, повелитель, — смиренно ответил тот, — но теперь, когда ты знаешь его, я готов умереть.

   — И правильно сделаешь, ибо в противном случае запятнаешь грязью моё войско. Ты был храбрым воином, Кадыр, и в память о твоей прежней доблести я окажу тебе честь...

Ахмат выхватил саблю у ближнего стражника.

   — О повелитель! — возопил Кадыр, увидя занесённый над собой клинок. — Аллах возблагодарит тебя за столь великую мило... — И его голова быстро покатилась по ковру, сияя восторженными глазами.

Ахмат бросил саблю.

   — А этих оставляю вам, — небрежно указал он стражникам на посольских. Потом повернулся к Тураю: — Твои тумен должен завтра переправиться на тот берег, а потом идти на Москву, расчищая путь остальному войску.

   — А что делать с Алексином? — робко спросил тот.

   — Он будет превращён во прах, но это не твоя забота, Турай! Завтра я сам проеду по его пыли, а потом там прогонят табуны и отары — пусть хорошо навозят это место, чтобы оно быстро заросло травой. У травы плохая память, и о городе скоро забудут... — Ахмат повернулся и ушёл к себе в шатёр.

И сразу же стихло всё многотысячное войско, чтобы не мешать покою своего повелителя. Только на дальних окраинах продолжалась работа: пленники занимались обустроем татарского стана и готовили приступный наряд для осады алексинской крепости.

Несколько человек, среди которых были Матвей и Семён, копали питьевой колодец для мухтасиба и его ближнего окружения. К воде подобрались далеко за полночь и, сморённые тяжкой работой, свалились замертво на краю вырытой ямы.

Вскоре, однако, их разбудили ударами плетей — надсмотрщик, отыскав Матвея, приказал ему идти за собой. Его ввели в просторную и богато убранную юрту. Находившийся там мухтасиб с неожиданной проворностью подскочил к Матвею и горько проговорил:

   — Быратка болит, помогай мала-мала.

В дальнем конце юрты, откуда неслись протяжные стоны, лежал под толстыми одеялами худой и страшный человек. Тусклое пламя светильника выхватывало из мрака заострившиеся черты его лица. В воздухе висело густое и тяжёлое зловоние.

   — Быратка болит, — ещё более жалобно проговорил мухтасиб. — В Кафа с товар ездил, был зыдаров, как дыва я, — он показал руками, какой толщины был его брат, — сищас тонкий, как ты. Пойдём, гылянь!

Матвей хотел было подойти ближе, но путь ему преградил выступивший из мрака мулла. Он злобно посмотрел на Матвея и гневно сказал мухтасибу:

   — Зачем ты хочешь осквернить ложе умирающего прикосновением неверного? Твой брат известен своей праведностью и сможет достойно предстать перед Аллахом, если так предначертано им. Мы похороним его по старому обряду, и все мусульмане скажут: «Вот жизнь, достойная подражания, вот смерть, которой не надо страшиться!» Убери отсюда русскую собаку, и да будет великий Аллах всемилостив к своим детям!

У мухтасиба горестно опустились плечи. Он подошёл к ложу стонавшего больного, взял большой серебряный кувшин и протянул Матвею:

   — Принеси вода! Быратка пьёт много-много. Што пьёт, то из себя льёт, весь уж вылился... Ай-ай-ай, што делать?

Когда Матвей вернулся, муллы уже не было. Мухтасиб, опасливо оглядываясь по сторонам, подвёл его к ложу и жалобно прошептал:

   — Помоги быратка. Висе дам: золото, кони, жёнки. Помоги быратка, а?

Матвей посмотрел на больного, тело которого содрогалось от очередного приступа рвоты. Кожа его была сухой, как сморщенный октябрьский лист, на запястьях рук выступили синюшные пятна.

   — Эта болезнь смертельна, и я бессилен перед нею, — тихо сказал он.

   — Вирешь! Дай сывой дурман, как мине давал. Пусть спит быратка, пока зыдаров не стал.

   — То зелье не поможет. Твой брат не доживёт до рассвета.

Мухтасиб взвыл и бросился к умирающему. Отчаяние его было удивительным: человек, погрязший во многих грехах и лишённый чувства милосердия даже к друзьям, воплощал сейчас искренние горе и скорбь. Он, должно быть, считал себя причастным к добродетелям своего праведного брата и с его потерей оказывался всецело во власти лжи, жестокости и порока. На какое-то мгновение Матвей даже проникся к нему участием.

   — Нужно покориться неизбежности, господин, и позаботиться о живых. Эта болезнь заразная, поэтому тело твоего брата и все его вещи нужно пожечь. Здесь, в юрте, находиться опасно, так что ты поостерегись. И не след пить из одной чаши с больным, — сказал он, заметив, что мухтасиб потянулся к принесённому кувшину.

Мухтасиб пристально посмотрел на Матвея. Неожиданно его круглое лицо стало наливаться кровью.

   — Я понял тибя, хитрый урус! — гневно сказал он. — Ты хотел дать мине месть и не сытал делать лишоб мой быратка. Ты хотел замест пошетный похорона пожечь мой быратка, как кизяк. Я висе понял, но так не будет. Ты сам будешь в этот юрта. Ты сам будешь делать лишоб. И если мой быратка помрёт, ты... ты... выпьешь висё, што вылилось с него. — Он указал на стоявший у ложа большой медный таз.

Мухтасиб вышел, оставив Матвея под присмотром старого слуги. По тому вниманию, с каким тот следил за каждым движением больного, можно было заключить, что умирающий находится в добрых и заботливых руках. Матвей несколько раз поймал на себе настороженные взгляды слуги, ему даже показалось, что тот хочет заговорить с ним, но он досадливо отвернулся. «С этим народом лучше держать язык за зубами — они любят иначить сказанное», — подумал он, уселся у входа и неожиданно сам для себя задремал. Разбудил его крепкий толчок. Матвей открыл глаза и увидел перед собой Семёна. Приведший его слуга о чём-то просил, молитвенно складывая руки.

   — Старик просит тебя по-цестному сказать, как плох его хозяин.

   — Плох, очень плох! — Матвей поднялся и поглядел на больного. — До утра не дотянет.

Услышав ответ, слуга словно окаменел, его скорбь выдавали лишь наполнившиеся слезами глаза.

   — Ишь как переживает! — покачал головой Семён. — Он, говорит, сызмальства к нему приставлен и всю жизнь вместях прожил.

Матвей пожал плечами:

   — Скажи, что его хозяину уготован мусульманский рай, а похоронить его собираются со всеми почестями, по старому монгольскому обычаю. Может, это будет ему утешением?

Однако старик обхватил голову руками и зарыдал в голос. Он упал на колени перед ложем и стал горячо молиться, потом подхватился и выскочил из юрты.

   — Не вышла твоя утешка, — сказал Семён. — Слыхал я про ихний старый обряд. Они вместях с покойником зарывают самого любимого слугу. Церез полдня разрывают могилу, вымают его, дают отдышаться и сызнова зарывают. Опосля есцо вымают и зарывают сызнова. А уж коли на третий раз не задохнётся, дают награду и отпущают на волю.