Королева

Все прошедшие годы я не сомневалась: добрый Боженька пошлет некое знамение о том, что мне уготована лучшая участь, нежели роль горничной или няньки. Нередко в молитвах я просила простить мне столь греховную мысль, но потом мне приходило в голову другое: должен же великий Творец всего сущего как-то возместить мне потерю матери в столь юном возрасте. Откуда мне было знать, что предназначение мое определится не предзнаменованием, которое мне грезилось, а пышущими пламенем адскими вратами, у коих я очутилась?

Вторым днем, круто изменившим мою жизнь (первым я считаю день, когда умерла мама), стал тот, когда я встретилась с королевским придворным, прискакавшим из самого Лондона. Было это в середине октября 1525 года. Придворный взволновал меня гораздо больше, чем лорд Барлоу, которого я иногда мельком видела в Дартингтон-холле (это великолепное поместье являлось собственностью монарха, хотя некогда оно принадлежало герцогам Эксетерским). Ведь теперь я увидела человека, который служил королю — скорее, правда, его великому и могущественному кардиналу Уолси [12], — и это было великолепно, несмотря на обстоятельства нашей встречи. То было и впрямь похоже на небесное знамение: я заметила его возле того места, где умерла моя мама, чуть ближе к дороге, которая вела к старому подвесному мосту.

— Э-ге-гей! Мистрис! — окликнул меня слуга незнакомца. — С моим хозяином приключилась беда: у него началась лихорадка, а теперь еще и лошадь, оступившись, сбросила его с седла. Может, вы позовете кого-нибудь на помощь?

Я сразу поняла, что они не из Девона: речь слуги звучала не напевно и плавно, а резковато, отрывисто. Я выглянула из-за дерева и увидела его господина — он лежал на земле, а тот, что окликал меня, склонился над ним. Рядом стояли две лошади, утопая по самые бабки в ярком золоте опавших листьев.

— Мне не удается привести его в чувство, но он дышит, — проговорил слуга, человек мощного телосложения, когда я с опаской приблизилась.

Слуга выглядел очень испуганным. Этот испуг, а также их прекрасные лошади и богатая одежда распростертого на земле человека убедили меня в том, что передо мной, несомненно, знатная особа. Господин был и вправду весь покрыт потом от жара, и казалось, что кто-то уже побрызгал ему в лицо речной водой.

— Умоляю, помогите мне привести его в чувство, а потом позовите кого-нибудь на помощь, — попросил слуга, когда я немного попятилась.

Сердце у меня загрохотало, будто копыта скачущего коня. Перед моим мысленным взором снова появилось бессильно распростертое почти на этом же месте тело мамы, но я нашла в себе силы сбегать к реке, наклониться и, зачерпнув полные пригоршни воды, брызнуть ею в лицо лежавшего без чувств человека. Это было волевое лицо, с точеными чертами и прямыми темными бровями, чисто выбритое, но уже не молодое — наверное, человеку было лет тридцать пять — тридцать шесть. На остром подбородке выделялся шрам, словно у разбойника. Незнакомец не был ни воином, ни ремесленником — это выдавали его руки с длинными пальцами. Была хорошо заметна мозоль на том месте, где он, должно быть, часто удерживал перо; на коротко остриженных ногтях правой руки остались следы чернил, похожие на полумесяцы. Его одежда была сшита из кожи и коричневой шерсти, а под спину была подстелена подбитая мехом накидка, и казалось, будто у него есть крылья, как у ангела. Еще одно знамение.

Я снова набрала полные пригоршни воды и сумела привести незнакомца в чувство — он забормотал ругательства. Затем мужчина попытался повернуться на бок и простонал сквозь стиснутые зубы:

— У-у-у!

— Мастер Кромвель, позвать на помощь? — спросил слуга.

Он был моложе годами и крепче своего господина — скорее телохранитель, чем секретарь.

— Не могу… пошевелить плечом… очень больно… у-у-у! — произнес его хозяин, схватившись за плечо. У него на шее вздулись жилы, лицо побагровело, а на лбу выступили новые бисеринки пота. — Мистрис, вы живете поблизости? Лихорадка у меня, должно быть, от дурной пищи — это не потовая горячка [13], и не что-нибудь похуже. Мы заплатим за кров и еду, пока… пока мой слуга не подыщет подходящего места… A-а, клянусь всеми чертями, я сломал правую руку, а ведь я ею пишу!

— Мы с отцом и его женой обитаем в скромном жилище неподалеку, сразу за этим лугом. — Я махнула рукой. — Но если вы продержитесь еще милю, то в Дартингтон-холле вас, без сомнения, приютят Барлоу. Я знакома с этой семьей. Они живут в великолепном особняке, когда-то он был резиденцией герцогов Эксетерских.

— Мы туда и ехали… на ночлег. Нет, это слишком далеко. Может быть, утром. Мне бы хоть куда-нибудь добраться… А говорите вы красиво.

Я говорила красиво! Сердце мое преисполнилось благодарности, даже любви к этому незнакомцу. И я повела в поводу их лошадей — гладких, сытых, как те, на которых скакали лорд и леди Барлоу, а тем временем мастер Стивен (только под этим именем я его и знала, даже много лет спустя) помогал мастеру Кромвелю ковылять через луг к нашему дому.

Отец взглянул на пришедших и, узнав, что лихорадка не заразна, поместил их в своей спальне, а беременная Мод заняла каморку, где обычно спала я вместе с малышами. Отец провел эту ночь на циновке у очага, а я — на попоне, которую подстилал под седло мастер Кромвель. Я укрылась его меховой накидкой. Она пахла ветрами, туманами и невероятными приключениями.

В ту ночь наш гость метался в горячке и в бреду, рассуждая о том, как ему преуспеть в этой жизни. Мы с отцом, а также слуга Стивен ухаживали за ним. Отец выходил взглянуть на Мод, а я при свете свечи вытирала лицо мастеру Кромвелю прохладной влажной тряпицей и подносила кружку эля к его пересохшим губам. Один раз, когда мастер Стивен пошел в загон посмотреть на лошадей, которых привязали там среди коров, Томас Кромвель схватил меня за руку и назвал женой.

— Жена, время уже пришло. При посредстве Уолси я послужу королю.

— Я Кэтрин Чамперноун, мастер Кромвель. Вы упали с лошади в Девоне, у вас жар.

— Все мои труды… — продолжал тот, будто не слыша меня. — Я не понимал, отчего поначалу он хотел, чтобы я надзирал за самыми отдаленными монастырями, вот теперь только понял. Он их потихоньку закроет. А на их богатства построит школы, которые прославят его имя. Великое наследие, которое он оставит, — это не только управление Англией от имени короля, но и новые колледжи, которые он открыл в Ипсвиче [14] и Оксфорде.

— О ком это вы, сэр?

— Об Уолси. Его высокопреосвященстве кардинале Уолси.

Тут меня впервые в жизни посетила мысль о том, что король может царствовать, но не править Англией самостоятельно. Поблизости никого не оказалось, и мне было очень забавно представлять, будто я жена этого человека, живу в Лондоне и владею лошадью, на которой могу кататься.

— Желала бы я увидеть этого вашего кардинала Уолси, — сказала я, хорошо понимая, что в бреду он не разберет моих слов. А как бы мне хотелось упросить его взять меня с собой, когда он будет возвращаться в Лондон! Тайные помыслы так и просились на язык, и я добавила: — Мне так хочется повидать Лондон, короля и его королеву-испанку! Мне так хочется жить там!

— Кто бы мог о таком помыслить? — продолжал Кромвель, к счастью, не отвечая на мою глупую болтовню. — Я должен составить для него список аббатств. Только ничего не говорите королю!

— Нет-нет, не буду.

— Чего не будете? — спросил он, с недоумением глядя на меня.

Похоже, жар спал. Его одежда промокла насквозь от пота. Кромвель не слышал моих прежних слов, и потому я произнесла:

— Я не скажу королю, что вам пришлось ютиться в домишке не то скотовода, не то хозяина пивной, в глуши Девона, а ухаживала за вами девушка, которой так хочется повидать все те города, о которых вы говорили в бреду.

— В бреду? Правда? — Произнеся это, Кромвель наконец-то отпустил мою руку. — Должно быть, в бреду мне привиделась одна девонская девица, которая умеет быстро соображать. Я ведь говорил о приказах кардинала Уолси, разве нет?