Юрий Долгорукий (Сборник)

Потом, когда они уже вовсе утратили надежду её увидеть, пришла днём. Была без своего козьего меха, в одной белой сорочке, под которой свободно ходило молодое, упругое её тело. Снова увидели они её сросшиеся чёрные брови, синие глаза под бровями, тёмное золото веснушек на носу и на щеках - нигде не встретишь такого лица. Исподлобья молча смотрела на них своими лучистыми глазами.

- Долго тут сидеть будем? - набросился на неё Иваница, будто девушка завела их сюда обманом, а не спасла от беды.

- Сидишь, ну и сиди, - засмеялась Ойка.

- Вот уж! По нужде и то украдкой в кусты ползёшь, словно уж. Разве это жизнь?

- А ты не ползай!

- Дулеб заставляет. Он старше и боязливее.

- Может, осмотрительнее?

- А тебе что? Защищать хочется лекаря?

- Разве не заметил: обоих защитила.

- Хвалишься? - пробормотал Иваница. - Взял бы я тебя, как берут таких девчат!

Она сразу же стала серьёзней, отвернулась от Иваницы, промолвив с угрозой в голосе:

- Ещё не подпустила ни одного мужчину. И не подпущу!

- Вот уж! Захотел бы - подпустила бы!

- Видал?! - подскочила к нему Ойка, доставая неизвестно откуда короткий острый нож.

Дулеб решил вмешаться в перепалку, ибо эти двое в своей горячности могли зайти слишком далеко.

- Мы благодарны тебе, Ойка, - сказал он примирительно. - Ты не просто золотая девушка. Ты для нас словно божья заступница в Киеве. Киев чужд и враждебен нам, мы пришли сюда, и никто нас не ждал, никому мы не были нужны, а вот нашлась добрая душа…

Ойка отошла к двери, спрятала нож, насупленно взглянула на Иваницу, на Дулеба.

- Я не добрая, - сказала жёстко. - Я - злая.

- Неправда, - возразил Дулеб. - Зачем на себя наговариваешь? Сделала для нас так много. Не испугалась высочайшей силы в Киеве, дала убежище кому? Кто мы для тебя? Не спишь ночей, кормишь нас, будто малых детей.

- Это куриный корм, - засмеялась Ойка.

- Куриный? - В этой девушке перемены наступали так неожиданно, что он не успевал удивляться. Только что сверкала перед глазами ножом и уже шутит, то ли хочет смягчить своё поведение, отношение к Иванице, то ли ещё больше досадить парню. - Говоришь - куриный харч, а носишь нам мёд и кашу, и не только пшённую, но и рисовую, будто князьям, носишь пиво и мясо. Мало кто в Киеве может так есть, как мы тут лежа.

- Угадал, лекарь. В Киеве голодно становится с каждым днём и будет ещё голоднее, потому что всё вымерзло зимой, теперь ветры выдувают всё, что посеяно в полях. Отовсюду люд бежит в Киев, ищут здесь еду, а разве она в Киеве растёт? На княжеской Горе не пашут и не сеют, только жнут да жрут. Вас же кормить могу лишь благодаря курам Войтишича-воеводы, потому что для него да для игумена Анании откармливаю кур весь год, и едят эти куры, словно игумены или митрополит. Даю курам ячмень варёный и пшено сарацинское попеременно: раз в пиве, раз в молоке. Смешиваю его в мисочках с мёдом. Днём в жбанчики перед каждой курицей наливаю крепкого пива, чтобы куры напивались и не двигались, потому что ежели много двигаются, то худеют. Ещё для неподвижности каждая курица помещена в узенькую деревянную клеточку. Спереди у курицы стоит мисочка для корма и жбанчик для питья, а с другой стороны вычищаю помет. Повернуться курица не может. Ночью подливаю свежей воды. В курятнике всю ночь горят свечи, чтобы птица не спала и не забывала про корм.

Теперь вот и вас кормлю, как кур. Корму у меня вдоволь, потому как кур для воеводы нужно очень много. Каждый день у него на пиршествах по десять да по двадцать бояр и иереев. Бывают послы чужие, купцы.

- Вот уж! - гмыкнул Иваница. - Так мы для тебя куры! Хотя бы уж петухи!

- Петухов не держим. Хоть раз вы слыхали, как тут петух поёт! Воевода не любит, чтобы у него во дворе кто-нибудь подавал голос. Ни песен, ни крика.

- И соловьёв не слыхали в Киеве. Вот весна! - Иваница промолвил это так, будто во всём виновата была Ойка. Но девушка не растерялась.

- Когда людям есть нечего, - резко ответила она Иванице, - то не поют и соловьи!

- Детей не видели здесь ни разу, - заметил Дулеб.

- И детей воевода не любит. Пока я была маленькой, меня не выпускали на глаза воеводы. У него нет детей, и чужих не любит. Они бесплодны все: Войтишич, и Анания, и сестра игумена, которая была женой воеводы. Умерла несколько лет назад.

- А когда ты выросла, тебя стали выпускать? - спросил Иваница.

- Видел то, что показывала? Могу и ещё показать! И всем, кто рвался бы ко мне!

Она крутнулась, сверкнула своими дивными глазами то ли гневно, то ли лукаво и исчезла из хижины, прикрыв за собою дверь с прибитыми извне для видимости двумя досками накрест.

- Зачем ты досаждаешь девушке? - осуждающе спросил Дулеб. - Она сделала для нас так много, как никто в этом городе. Ты не должен смотреть на неё как на любую другую девушку.

- Вот уж! Каждая девушка-это неоткрытая земля, неоткрытая и незавоёванная, она ждёт, чтобы её открыли и завоевали. Это уж так. Хочет этого, но и борется против этого. Как бы ты это объяснил, лекарь?

- Потому что в женщине, если хочешь, таится бог. А бог соткан сплошь из противоречий. Как сказано: десница не ведает, что делает шуйца. Так и бог. Повелевает сушей, но и водами тоже. Зажигает огонь и гасит его ветром. И всё это - одновременно.

- Не знаю про бога ничего, - вздохнул Иваница. - Да и какое мне дело до него? Не видел его никогда и не увижу, потому что никто не видел. Женщинами же населена земля. И что есть слаще на свете? Я всегда был добр к ним, и они были добры ко мне. Счастье само приходило ко мне, никогда я не брал его силой.

- А ныне?

- Ныне взял бы и силой. Готов на всё. Хочешь правду скажу? Мешаешь ты мне, лекарь. Сдерживаешь, что ли. Да и сила - какая теперь у меня сила? Вот здесь - в этой паршивой хижине? Когда ползу в кусты бузины по нужде, тогда и жить перестаёт хотеться. Разве ты человек? Сидим, прячемся, ждём. А чего?

- Нужно выждать, пока минует какое-то неблагоприятное время, - вот всё, что могу тебе сказать. Если бы могли вырваться из Киева, сократили бы это время, а так сдались на его милость.

- Вот уж! Время. А что такое - время?

Время стало их злейшим врагом, потому что других врагов для них обоих не существовало, пока никто не узнал об их укрытии. С временем надо было бороться, его нужно было провести, истратить на какие-нибудь мелочи и глупости; Иваница доставал из своего мешка ремённую уздечку, прихваченную с собой неведомо зачем; сидел, теребил её, позвякивая удилами, напевал себе что-то под нос. Дулеб разворачивал пергамены, перечитывал написанное, пытался думать, но убеждался, что не в состоянии это делать то ли из-за безвыходности, в которую попал, то ли из-за возни Иваницы с уздечкой, не имевшей никакого смысла.

- Зачем ты взял эту уздечку? - спросил его Дулеб.

- Вот уж! Каждый берет, что может.

- И тебе охота возиться с ремешками да железом?

- А что же мне делать?

- Ну… Я не знаю… Но мог бы…

- Так буду лежать. Вот отвернусь к стене и буду лежать. Хочешь, чтобы я отвернулся от тебя? Я отвернусь.

Он в самом деле лёг, отвернулся к стене и затих.

- Иваница! - позвал через некоторое время Дулеб.

- Ну?

- Обиделся?

- Вот уж! Когда тебя обманули, весь свет не мил.

- Ты всё ещё о нашем суздальском заточении?

- Может, и о нём, а может, и нет. Снова сидим. А за что? За кого-то и для кого-то?

- Там мы просто готовились к важному делу. Тут терпим уже ради дела, которое пробовали делать. Подговаривали, стало быть, люд против князя Изяслава. Изяслав мог нас заковать в железо, а то и убить.

- Вот уж! Когда-то я был просто Иваница и не знал никаких хлопот, теперь стал тем, кого могут убить. Хотят убить. Ищут для этого, ловят. А за что? Во имя задуманного князем Долгоруким? С одной стороны князь, с другой стороны ещё один князь. Иваница между ними. Один князь может убить Иваницу во имя другого князя. Но не во имя самого Иваницы, получается. Был ли кто-нибудь среди людей, кто просто защищал своё собственное имя, Дулеб? И чтобы убивали его за то, что он есть он, а не чей-нибудь прислужник, посланец, лазутчик, сторонник?