Корабль мертвых (пер. Грейнер-Гекк)
Корабль мертвых (пер. Грейнер-Гекк) читать книгу онлайн
Книга написана истинным моряком, каждая страница словно пропитана морской солью и полна яростного ветра. Она не оставляет сомнения, что в юности Травен служил на торговом судне, курсирующем вдоль тихоокеанского побережья Северной и Южной Америки, доставлял груз хлопка из Нью-Орлеана в Антверпен, имел дело с контрабандистами...
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
– Родились где и когда?
– В… в…
– Где?
– В Александрии.
– В Соединенных Штатах?
– Нет. В Египте.
Ну теперь у меня не осталось и родины, и единственным удостоверением моей личности на весь остаток моей жизни была с этого момента квитанционная книжка «Иорикки».
– Национальность? Британец?
– Нет. Без национальности.
Быть навеки зарегистрированным в списках «Иорикки» с моим именем и национальностью?
Возможно ли, чтобы цивилизованный американец, выросший на евангелии зубной щетки и науке ежедневного мытья ног, очутился вдруг на какой-то «Иорикке», которую он должен чистить, скоблить, мыть, красить? Моя родина – нет, представители моей родины – оттолкнули и отреклись от меня. Но могу ли я отречься от того клочка земли, дыхание которого я пил с первым моим вздохом? Не ради его представителей и не ради его флага, но ради любви моей к родине, ради ее чести я должен отречься от нее.
На «Иорикке» не может плавать честный американский юноша, даже если бы он бежал из петли.
Да, сэр, без национальности.
О паспорте, корабельной карточке или о чем-нибудь в этом роде он не спросил. Он знал, что людей, пришедших на «Иорикку», нельзя спрашивать о бумагах. Ведь они могли бы сказать: «У меня нет бумаг». И тогда он не мог бы принять их на корабль, и «Иорикка» никогда не смогла бы набрать себе команду. Списки заверялись у ближайшего консула. Но там уже ничего нельзя было переменить. Человек был фактически зачислен в штат, он участвовал в плавании, и отказать ему в консульской визе было уже невозможно. Официально консул не знает о кораблях смерти, а неофициально не верит в их существование. Консульский пост требует таланта. Консулы, например, не верят в то, что человек родился, если метрическое свидетельство черным по белому не подтверждает этого.
Что осталось от меня после того, как я потерял имя и родину? Рабочая сила. Это было одно, что могло еще идти в счет. Это было одно, за что платили. Платили не по стоимости. Но кое-что, чтобы не умереть с голоду.
– Оклад угольщика, – семьдесят пезет, – небрежно бросил шкипер, записывая в квитанционной книжке.
– Что?! – кричу я. – Семьдесят пезет?
– А разве вы не знали этого? – спросил он со скучающим видом.
– Я договаривался на английский оклад, – возразил я, защищая свое материальное благополучие.
– Мистер Дильс, – сказал шкипер, – что это значит, мистер Дильс?
– Разве я обещал вам английский оклад? – насмешливо обратился ко мне конокрад.
Мне хотелось смазать его по роже, эту лживую собаку, но у меня не было никакой охоты очутиться на цепи. Здесь, на «Иорикке», где меня заживо сожрали бы крысы.
– Да, вы пообещали мне английский оклад! – крикнул я в бешенстве негодяю. Ведь это было последнее, что мне оставалось защищать, – мое жалованье. Это собачье жалованье. Чем тяжелее работа, тем ничтожнее ее оплата. Угольщик несет на корабле самую тяжелую и дьявольскую работу за самую ничтожную оплату. Английское жалованье матросам тоже не блестящее, но где на свете рабочий получает все свое жалованье? Тот, кто не платит рабочему его жалованья полностью, называется эксплуататором. Но стоит только условиться с нуждающимся рабочим о плате заранее, и это называется жалованьем. И вот рабочий получает жалованье, и тот, кто дает его, уже не эксплуататор. Не будь законов, не было бы и миллиардеров. Всякое слово можно перетолковать, поэтому законы и записываются словами.
– Да, вы обещали мне английский оклад! – кричу я еще раз.
– Не кричите так, – говорит шкипер, подымая голову от списка. – Что это такое, Дильс? Мне это, наконец, надоело. Я требую, чтобы все было в порядке, когда вы набираете людей.
Шкипер играет прекрасно. «Иорикка» может гордиться своим мастером.
– Об английском окладе не было и речи, – говорит конокрад.
– Как не было? Я готов присягнуть.
Крупинку права, что мне осталась, я буду защищать до последнего вздоха.
– Присягнуть? Берегитесь, как бы вам не пришлось нарушить присягу. Я помню отлично, что я вам сказал и что вы мне ответили. У меня здесь на борту достаточно свидетелей, которые стояли подле меня, когда я вас нанимал. Я говорил об английских деньгах, но не об английском окладе. О нем я не упомянул ни единым словом.
Этот негодяй был прав. Он и вправду говорил об английских деньгах и даже не упомянул об английском окладе. Я же подразумевал под английскими деньгами английский оклад.
– Значит, и это в порядке, – сказал спокойно шкипер. – Вы, разумеется, получите свое жалованье в английских фунтах и шиллингах. За сверхурочные часы вы будете получать по пяти пенсов. Где же вы хотите уволиться?
– В ближайшей гавани.
– Это невозможно, – усмехаясь, сказал конокрад.
– Почему?
– Вы не имеете права, – говорит он. – Вы нанимались до Ливерпуля.
– Совершенно верно, – говорю я. – Ливерпуль и есть ближайшая гавань, в которую мы входим.
– Нет, – отвечает шкипер. – Мы декларировали Грецию, но я изменил первоначальный план и иду в Северную Африку.
Декларировать и в пути менять курс. Эй, разлюбезный друг, знаем мы эти махинации! Марокко и Сирия платят хорошую цену за контрабанду. Карася, переплывшего уже столько морей, не так-то легко обмануть. Мне не впервые иметь дело с контрабандистами.
– Вы мне сказали до Ливерпуля, а в Ливерпуле я могу уволиться! – кричу я в исступлении карманнику.
– Ни слова правды, шкипер, – говорит оборванец. – Я сказал ему, что у нас сборный товар для Ливерпуля и что он сможет уйти, когда мы будем в Ливерпуле.
– Тогда, значит, все в порядке, – подтверждает капитан. – У нас восемь ящиков сардин для Ливерпуля – товар, далеко не оправдывающий проездных расходов. Срок доставки – восемнадцать месяцев. Не стану же я из-за восьми ящиков сардин заходить в Ливерпуль. Это случайный груз, коносамент которого не должен стоить ни одного гроша. Если у меня будет еще груз, то я, разумеется, зайду в Ливерпуль уже в течение ближайших шести месяцев.
– Почему же вы не сказали мне сразу, что у вас за товар?
– Об этом вы не спросили, – возражает конокрад.
Превосходное общество. Контрабанда, фальсификация маршрута, мошеннические рейсы, подтасовка гаваней. В сравнении с этой бандой профессиональный морской разбойник был бы настоящим джентльменом. Быть морским разбойником не стыдно; если бы мне представилась эта возможность, я не отрекся бы ни от своего имени, ни от своей национальности. Но пребывание на этом корабле – такой позор, который мне нескоро удастся смыть.
– Подпишитесь под этим.
Шкипер подает мне перо.
– Под этим? Никогда, никогда! – кричу я возмущенно.
– Как хотите. Мистер Дильс, подпишитесь здесь как свидетель.
Этот карманник, этот конокрад, этот негодяй, этот обманщик, этот шанхаец, этот человек, для которого веревка после двух дюжин повешенных бандитов была бы слишком большою честью, этот низкий человек должен подписаться за меня! Нет, эта падаль не имеет права приложить свою прокаженную руку даже под моей вымышленной фамилией.
– Дайте сюда, шкипер, я подпишу сам, ведь все равно уже все летит к дьяволу!
Гельмонт Рикбай. Александрия (Египет).
Готово. Конец. Ну, «Иорикка», гой-го! Теперь несись в самый ад. Мне теперь все равно. Я вычеркнут из числа живых. Я исчез. От меня не осталось никакого следа в целом мире.
Голла-го! Голла-го!
Голла-го! Го-го!
Но не сомкнулись надо мной
Курчавых волн стада.
Корабль смерти мчит меня
Неведомо куда.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нью Орлеан, Нью Орлеан,
Родная Луизиана!
Голла-го! Morituri te salutant! Современные гладиаторы приветствуют тебя, о цезарь Август Капитализм! Morituri te salutant. Идущие на смерть приветствуют тебя, о цезарь Август император, мы готовы умереть за тебя, за святую славную страховую премию.
О времена, о нравы! В прежние времена гладиаторы выходили на арену в блестящем вооружении. Под звуки фанфар и звон цимбал. Красивые женщины кивали им из золоченых лож и бросали свои расшитые золотом платочки; гладиаторы поднимали эти платочки и, прижимая к губам, вдыхали опьяняющий аромат, а сладостная улыбка благодарила их и приветствовала. Под восторженные крики толпы, под звуки упоительной музыки отдавали они свой последний вздох.