Время терпеливых (Мария Ростовская)

— Ох, Филя…

Мария обняла сестру изо всей силы.

— Ну вот… Не плачь, Маришка, не надо.

…

— … Тато как исчез. Письмо пришло от Ростиши, из Чернигова. Разорили Киев златой поганые дотла. И сейчас на Волыни свирепствуют.

Жарко пылал огонь в печи. От жара щёки Евфросиньи разгорелись, и в полутьме казалась она юной и прекрасной, как бездну времени тому назад. Вот только волосы явно отливали серебром.

— Не бережёшь ты себя, мать-настоятельница, — сказала Мария, коснувшись волос сестры. — Вон, поседела уж. Тридцать лет всего-то будет нынче!

— А ты прямо бережёшь себя, — чуть улыбнулась Евфросинья. — Спать-то хоть ложишься, или так, на ходу спишь, аки стриж?

Мария промолчала.

— Об Елене Романовне что слышно? — переменила разговор настоятельница.

— В городе Холме она, у сводного брата Василия.

Мария поймала взгляд сестры, глубокий и внимательный. Мороз прошёл по коже.

— Погоди-ка… Филя, ведь туда татары идут!

Евфросинья кивнула.

— Вот и я о том. Каждый день молюсь, чтобы миновала батюшку нашего ещё и такая беда.

Помолчали.

— Но каков князь Ярослав свет Владимирович! — Мария откинулась к стене.

— Ты с ним ухо востро держи, Мариша. Не задумываясь подгребёт под себя Ростов, ежели сможет.

— Вот ему! — показала Мария кукиш. — Обломает коготочки!

— Ну-ну… Давай-ка спать, сестрица, — настоятельница поднялась на ноги. — На ногах ты не стоишь, гляжу.

— Давай… — вздохнула Мария. — Филя, Филь…

— Ну?

— Пусти-ка меня к себе на лавку. Как тогда, в детстве. А?

Евфросинья внезапно прыснула, блестя глазами.

— Как отказать самой княгине Ростовской?

Сёстры встретились глазами и разом рассмеялись.

— Однако, мы с тобой ещё смеяться умеем, Маришка!

…

Свечи в подсвечниках оплывали воском. Кап… Кап…

Король Конрад оглядел собравшихся. Епископ краковский, как всегда, в тёмной шёлковой сутане, сидел нахохлившись. Воевода краковский, напротив, сидел очень прямо, выпятив подбородок. Члены королеского совета сидели кто как, но обмануться было невозможно. Страх. Да, это настоящий страх светится в их глазах, и каждый прячет его по-своему.

— Я собрал вас, господа, чтобы сообщить тревожную весть. Полчища Бату-хана разгромили пограничные крепости на реке Случь, взяли город Колодяжин и проникли внутрь Волыни. Только что прибыл гонец — они уже на подходе к Владимиру.

Король обвёл взглядом притихший совет.

— Владимир имеет сильные укрепления, это большой город. Может быть, он устоит? — подал голос епископ.

— У Киева были каменные стены, и гарнизон больше, но он не устоял, — воевода Владислав Клеменс сидел по-прежнему неестественно прямо. — Деревянные стены Владимира задержат монголов ненадолго.

Епископ пожевал губами.

— Я уже отправил папе подробный отчёт с просьбой о содействии. Однако крестовый поход…

— О чём ты говоришь, святой отец? — резко возразил Конрад. — Какой крестовый поход, когда полчища степняков вот-вот ворвутся в Польшу и Мазовию? Между Краковом и Владимиром три дня конного пути, если не особо спешить. И только одна сильная крепость — Холм. И всё!

Епископ нахохлился ещё больше.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил кастелян Сандомира Якуб Ратиборович, обильно потея.

Конрад помолчал.

— Слушайте все. Я послал гонцов к князю Даниилу в Галич, и к королю Бела Арпаду. Сегодня отправим гонцов к Генриху Силезскому и королю Чехии Ваславу Железному. Если собрать все силы воедино, мы сможем нанести врагу удар. Возможно, это удастся сделать под стенами Холма, не допуская Бату-хана в наши земли. Но надо действовать очень быстро.

Король замолчал. Свечи оплывали прозрачными каплями, истаивали на глазах — кап… кап… Точно так, подумал Конрад, истаивает и наше время.

— Возможно, мы были неправы. Следовало рискнуть и направить войско на помощь Киеву, как того просил князь Михаил.

…

Стены покоев, отведённых княгине Елене, были обшиты дубом, но ей всё казалось, что холод, источаемый каменной кладкой, проникает сквозь деревянную обшивку, медленно и упорно просачивается под одежду… Холодно… Как холодно…

Елена зябко передёрнула плечами, кутаясь в меха.

— Мавра!

— Здесь я, матушка!

— Кликни, пусть камин растопят. Холодно мне чего-то.

— Сейчас, сейчас, матушка… Как не холодно! Вот же придумали немцы камины эти, и наши на них глядят! То ли дело наша русская печь — один раз истопил и весь день тепло… А эти-то камины, прости Господи — токмо угас огонь, глядь, уже зуб на зуб не попадает. Хоть истопника на цепи возле каждого камина этого держи, ей-богу…

Елена улыбалась сквозь слёзы, слушая бесхитростную болтовню няньки. Верная служанка по мере сил старалась развлечь госпожу, чуя неладное. Елена Романовна слушала вполуха. Она-то знала, почему так холодно. Не в камине дело…

Михаил Всеволодович как в воду канул. Говорят, в угорской земле он… Что долго так?

А вести с востока приходили одна другой страшнее. Полчища поганых спалили Киев, мать городов русских. Но этим не органичились — растеклись по всей земле русской, вылущивая города один за другим, точно голодная белка шишку. После Колодяжина была надежда, что задержит их надолго Данилов, но поганые обошли его, не опасаясь, и ударили прямо в сердце Волыни. Как там держится Владимир в осаде? Простоит ли?

Истопник, невысокий коренастый мужичок с аккуратно подстриженной бородкой уже разжигал огонь, используя для этого восковую свечу.

— Если угасать станет, матушка княгиня, — с явным польским акцентом сказал он, — так я мигом добавлю дров, только кликни!

— Спасибо, Андрей.

Раздался стук в дверь, и вслед за тем властный голос:

— Можно к тебе, сестра?

— Заходи, Василий!

Сводный брат Елены, Василий Холмский, широким шагом вошёл, и истопник согнулся в поклоне.

— Выдь-ка! — велел князь слуге. Проводив его взглядом, сел, пододвинув к себе скамеечку ногой.

— Дурные вести, Елена. Владимир пал.

Княгиня сжалась, не мигая глядя на брата.

— Вот думаю я: не отправить ли тебя в Краков, к Кондрату?

Василий смотрел хмуро.

— Решай сама, Елена Романовна. Не муж я тебе, сама ты княгиня.

— Думаешь, возьмут поганые город сей?

Василий усмехнулся.

— А чего тут думать? Киев пал, не чета Холму… Завтра к вечеру тут вражьи разъезды будут, послезавтра осадный обоз. Ну, ещё день машины стенобитные ставить будут. А там сколько стены простоят… Так что решай прямо сейчас. Ежели ехать надумаешь, надо собираться немедля…

— Ежели Холм возьмут поганые, так отчего Краков не взять им? — Елена решительно тряхнула головой. — Нет, не поеду. Здесь останусь. От судьбы не уйти, Василий.

Князь задумчиво глядел мимо сестры.

— Что ж… Возможно, и права ты.

…

Она приближалась, легко ступая — так, как в той невозвратной юности, когда Никита был ещё безусым парнишкой, встречавшим суженую свою в укромном месте…

"Ну как живёшь ты, Никитушка?"

Лицо Фовры тоже было юным, девчоночьим. Большие тёмные глаза смотрят прямо в душу.

"Никак не живу, Фовра"

"Не называй меня так. Тут нет имён…"

"Так и у меня теперь нет" — усмехнулся Никита. — "Прозвище мне теперь Убитый"

Глаза жены печальны.

"Потерпи, Никитушка. Скоро встретимся мы все вместе"

Никита во сне медленно покачал головой.

"Не пустят меня к вам, лада моя… Убивец я нынче, тать проклятый. Гореть мне в геенне огненной"

Теперь уже жена покачала головой

"Нет, Никитушка. Хватит с тебя и той геенны"

Так сказала, что рванулся Никита сильно, и разом проснулся.

В яме было темно и смрадно, воняло кислой овчиной, прелыми портянками и тяжёлым духом давно не мытых мужичьих тел. Где-то капала вода, храпели на разные лады разбойники. Бывший хлебопашец осторожно перелез через ноги напарника по ночлегу — разбойники спали «валетом», по двое на одних грубо сколоченных полках-нарах. В яме было не видно ни зги, но Никите казалось, что неошкуренные брёвна перекрытия давят на макушку. Он на ощупь нашёл лестницу, приставленную к лазу, и выбрался наружу.