Том 6. Письма

Во многом они пригодятся тебе сами. Если вздумаешь выбираться из Ташкента, то с ними тебе будет легче. Жизни нашей ты можешь не пугаться. Заработать мы тебе поможем всегда.

На днях сдаю в набор твою книгу, ^* в ней хоть всего около 48 стр., но тыс<яч> 7 ты за нее получишь.

Деньги переведу, как только будут принимать по телеграфу.

Очень хотелось бы написать тебе много-много, но совершенно нет времени.

Прости, родной.

Любящий т<ебя> Сер<гей> Есенин.

На конверте: А. Ширяевцу

———

С. А. Есенин

Эйгес Е. Р., осень 1919

Е. Р. ЭЙГЕС ^*

Осень 1919 г. Москва

Как и нужно было ждать, вчера я муку тебе не принес.

Сегодня утром тащили чемодан к тебе с Мариенгофом и ругались на чем свет стоит.

Мука в белье, завернута в какую-то салфетку, которая чище белья и служит муке предохранен<ием>. Белье отдай прачке.

Расти большая. ^*

Твой С. Есенин.

Лившиц Е. И., 8 июня 1920

Е. И. ЛИВШИЦ ^*

8 июня 1920 г. Москва

Милая, милая Женя! Сердечно Вам благодарен за письмо, ^* которое меня очень тронуло. Мне казалось, что этот маленький харьковский эпизод ^* уже вылетел из Вашей головы.

В Москве я сейчас крайне чувствую себя одиноко. Мариенгоф по приезде моем из Рязани ^* уехал в Пензу и пока еще не возвращался. Приглашают меня ехать в Ташкент, ^* чтоб отдохнуть хоть немного, да не знаю, как выберусь, ведь я куда, куда только не собирался и с Вами даже уславливался встретиться в Крыму… Дело в том, как я управлюсь с моим издательством. ^* Я думал, уже все кончил с ним, но вдруг пришлось печатать спешно еще пять книг, ^* на это нужно время, и вот я осужден бродить пока здесь по московским нудным бульварам из типографии в типографию и опять в типографию.

Дома мне, несмотря на то, что я не был там 3 года, ^* очень не понравилось, причин очень много, но о них в письмах теперь говорить неудобно.

Ну, как Вы живете? Что делаете? Сидите ли с Фридой на тарантасе и с кем? ^* Фриде мой нижайший, нижайший поклон. Мы часто вас всех вспоминаем с Сахаровым, когда бродим ночами по нашим пустынным переулкам. Он даже собирается писать Лизе. ^*

Конечно, всего, что хотелось бы сказать Вам, не скажешь в письме, милая Женя! Все-таки лучше, когда видишь человека, лучше говорить с ним устами, глазами и вообще всем существом, чем выводить эти ограничивающие буквы.

Желаю Вам всего-всего хорошего. Вырасти большой, выйти замуж и всего-всего, чего Вы хотите.

С. Есенин.

На конверте: Харьков

Рыбная 15

кв. Лурье

для Евгении Лившиц

Москва. С. А. Есенин.

Ширяевцу А. В., 26 июня 1920

А. В. ШИРЯЕВЦУ ^*

26 июня 1920 г. Москва

Милый Шура! Извини, голубчик, что так редко тебе пишу, дела, дорогой мой, ненужные и бесполезные дела съели меня с головы до ног. Рад бы вырваться хоть к черту на кулички от них и не могу.

«Золотой грудок» твой пока еще не вышел, и думаю, что раньше осени не выйдет. ^* Уж очень трудно стало у нас с книжным делом в Москве. Почти ни ^* одной типографии не дают для нас, несоветских, ^* а если и дают, то опять не обходится без скандала. Заедают нас, брат, заедают. ^* Конечно, пока зубы остры, это все еще выносимо, но все-таки жаль сил и времени, которые уходят на это.

Живу, дорогой, — не живу, а маюсь. Только и думаешь о проклятом рубле. Пишу очень мало. С старыми товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошелся, ^* Клычков уехал, ^* а Орешин глядит как-то все исподлобья, словно съесть хочет. ^*

Сейчас он в Саратове, пишет плохие коммунистические стихи ^* и со всеми ругается. Я очень его любил, ^* часто старался его приблизить себе, но ему все казалось, что я отрезаю ему голову, так у нас ничего и не вышло, а сейчас он, вероятно, думает обо мне еще хуже.

А Клюев, дорогой мой, — Бестия. Хитрый, как лисица, и все это, знаешь, так: под себя, под себя. Слава Богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри черт.

Клычков же, наоборот, сама простота, чистота и мягкость, только чересчур уж от него пахнет физической нечистоплотностью. Я люблю его очень и ценю как поэта выше Орешина. Во многом он лучше и Клюева, но, конечно, не в целом. Где он теперь, не знаю.

Ты, по рассказам, мне очень нравишься, ^* большой, говорят, неповоротливый и с смешными дырами о мнимой болезненности. ^* Стихи твои мне нравятся тоже, только, говорят, ты правишь их по указаниям ^* жен туркестанских инженеров. ^* За это, брат, знаешь, мативируют. И какой черт ты доверяешься вообще разным с· · ·?

Пишешь ты очень много зрящего. Особенно не нравятся мне твои стихи о востоке. ^* Разве ты настолько уж осартился ^* или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил?

Потом брось ты петь эту стилизационную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами, ^* не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки? ^* Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет.