Повесть о Борисе Годунове и Димитрии Самозванце

Возвратясь в Москву, Борис наконец венчался на царство с обыкновенною в таких случаях торжественностью. Под влиянием общего восторга и собственного радостного чувства, он забыл свою роль равнодушия к царскому венцу и, как бы в благодарность за него своим избирателям, воскликнул: «Отче великий патриарх Иов! Бог свидетель, что не будет в моем царстве нищего, или бедного: последнюю рубашку разделю со всеми!» Упоенный торжеством своим, Борис дал и другой обет — в течение пяти лет не казнить преступников смертью, а ссылать в отдаленные области. В тот же день пожалованы ближние вельможи в высшие чины, московские купцы освобождены от платы пошлин на два года, казенные земледельцы от податей на год, а для крестьян господских установлено, сколько им работать и платить господам безобидно. Трехдневный пир во дворце заключил торжество венчания.

В эти дни шумной радости и невиданного дотоле великолепия Борис был на верху блаженства, достигнутого столькими усилиями, столькими злодействами и, без сомнения, душевными терзаниями. Теперь-то он успокоится от всех соперничеств о первенстве, от тяжких для сердца колебаний между страхом и надеждою. Престол его стоит крепко уже одной своею святостью для народа; а он сделался общим благодетелем, не будучи еще царем, — не будучи еще царем, он приучил всю Русь обращать на себя взоры с надеждой благоденствия и безопасности, а беспокойных соседей со страхом и с желанием мира. Приняв корону из рук патриарха, он возвысил в своем лице величие царского сана. Народ никогда еще не имел царя, в такой славе восходящего на престол, с таким страстным желанием ожидаемого, так горячо просимого у Неба и с таким восторгом принятого. Словом, Борис, в Мономаховой короне, казался счастливейшим из государей и даже из людей вообще. Но как показалось бы жалким это счастье тому, кто бы знал, что престол Борисов подкопан прежде, нежели сделался его достоянием; что в умах его соперников, бессильных бороться с ним в настоящий момент, рассчитывалась верная гибель его и всего его дома; что сама, можно сказать, судьба послала им орудие, способное вернее всякого другого погубить его. Я говорю о самозванце. В эпоху величайших успехов властолюбия Борисова этот необыкновенный юноша находился уже в Москве под покровительством врагов его. Это был бедный сирота, родом из Галича, сын боярского сына, Богдана Отрепьева, по имени Юрий. Потеряв рано отца, он в детском возрасте оставил родную семью и, бросаемый игрою обстоятельств из угла в угол, очутился как-то в Москве. Здесь он случайно попал на глаза князю Ивану Васильевичу Шуйскому, который, покорствуя Годунову, придумывал разные средства погубить его. Увидя Юрия Отрепьева, Шуйский затрепетал от мысли, внезапно озарившей его голову. Этот мальчик имел природные приметы Дмитрия Угличского — левую руку короче правой и бородавку на носу, возле левого глаза. Пылкий и смелый от природы нрав Юрия был также принят Шуйским в соображение. Он показал свою находку ближайшим из своих друзей, и чудная мысль — обратить безродного сироту в сына Иоанна Грозного — тотчас сообщилась умам, напряженным в приискании средств к погибели счастливого соперника. Условились заботиться общими силами о молодом Отрепьеве, тайно благодетельствовать ему через других, обращая на него, по-видимому, очень мало внимания. И вот он попадает, как бы случайно, в число дворян к князю Борису Черкаскому, учится грамоте и скоро оказывает необыкновенные способности в изъяснении Библии, общей и почти единственной тогда науки. Дворчане князя Черкаского толкуют с ним тайком о разных обстоятельствах жизни и смерти Угличского Дмитрия, сообщают ему любопытные сведения о кознях Годунова, считают возможным, что, вместо царевича, подставлен убийцам другой мальчик, что царевич спасен и скрывается в неизвестности. Молодой Юрий Отрепьев жадно слушает все эти толки, которым таинственность и страх быть подслушанным придают особенную прелесть. Пламенное воображение его бродит в народе с неизвестным царевичем, и сердце бьется сильно от участия к дивной судьбе его. Но ему долго еще не открывают, что этот странствующий царевич — он сам, что Богдан Отрепьев и жена его были только его воспитателями. Юрий Отрепьев, в свите своего господина, ездит и во дворец, видит прием послов иноземных, видит царские выходы и узнает обычаи двора с простодушным любопытством, вовсе не подозревая, что его умышленно знакомят с обычаями театра, на котором он должен со временем явиться главным действующим лицом. Когда Борис Годунов сел в первый раз на трон русских царей, Отрепьеву было тогда шестнадцать лет; он видел торжество счастливого крамольника, завидовал в глубине души подданному, возвысившемуся до царского величия, и воображение его еще живее рисовало перед ним таинственного царевича, может быть, скрытого под монашеским подрясником, может быть, блуждающего бездомным казаком по диким украйнам, может быть, находящегося даже здесь, в любопытной толпе народа... Сияние престола и венца Борисова ослепляло зрителей; но какое трагическое лицо представлял этот полновластный и счастливый царь в кругу подобострастных исполнителей своей воли! Чествуя ему с стесненным сердцем, гордые потомки удельных князей мимоходом бросали никому непонятный взгляд на бедного Юрия Отрепьева, которого короткая рука и бородавка обещали им верную пагубу Бориса!

И Борис не долго был спокоен на престоле, не смотря на явную приверженность к нему граждан московских и выборных из городов и войска. Он знал, как, тяжело было некоторым родовитым боярам уступить престол человеку незнатному родом и видеть торжество соперника. Безмолвная покорность их не успокаивала, а скорей пугала его. Недоверчивый, как все лицемеры, он не мог в этой излишней покорности не подозревать спокойствия мстителя, нашедшего наконец верное, хоть и отдаленное, средство мести. Подозревал, догадывался, и не мог догадаться: средство было слишком необыкновенно. Опасаясь, однакож, час от часу более и более, за себя и за детей, любимых с горячностью необыкновенною, он решился не щадить никого, если только представится повод к подозрению. И вот доносят ему, что Богдан Бельский, которого он послал в степи строить новую крепость, Борисов, величает себя независимым владетелем степей, царем Борисовским. Как ни груба была эта клевета, но Годунов имел уже в уме несколько злобных заметок о Бельском. Бельский был в дружеских отношениях с Романовыми [21], имевшими на престол ближайшее право; отличаясь редким умом, он мог придумать с ними что-нибудь опасное. Он же, притом, явно ненавидел и часто обижал служащих при дворце иностранцев, которых Борис справедливо считал вернейшими своими слугами: с чего это, если не с злого умысла против царя? Веря или не веря упомянутому доносу, Борис рад был случаю освободиться от старого крамольника и поручил суд над ним верховной думе. Там почти все не любили временщика царствования Иоаннова, несносного своею гордостью и ненавистного за умственное превосходство. Дума приговорила его к смерти; но Борис оказал милость: велел шотландцу Габриелю, личному врагу Бельского, выщипать ему по волоску густую, длинную бороду, и потом сослал в Сибирь, а имение его описано в казну.

Такой злобный поступок, унижавший достоинство правосудия царского, естественно должен был произвесть между боярами сердитые толки. Но, может быть, с Бельским так и поступлено для того, чтоб вывесть кой-каких опасных людей из терпения. Угадывая тайное желание тирана, некто Воинко, холоп князя Шестунова, обвинил явно своего господина в злом умысле против царя. Но Борису не Шестунова было нужно: у него тяжелым камнем лежал на сердце знаменитый род Романовых, и он придумал, наконец, как до него добраться. Не тронув Шестунова, велел сказать Воинку на площади, перед всеми людьми, милостивое слово государево, дать поместье и причислить к городовым детям боярским. Эта постыдная награда породила бесконечный ряд доносов. Низкие люди поняли несчастную болезнь Борисова сердца, и доносители появились толпою изо всех сословий: доносили священники, монахи, пономари, просвирни, доносили даже жены на мужей и дети на отцов. Брат с братом и отец с сыном боялись говорить откровенно; после доверчивого разговора брали друг с друга клятву не доносить. За ложные доносы не было наказаний, а за справедливые, то есть, признаваемые справедливыми, почти всегда давали деньги и поместья. Обвиняемых хватали, подвергали пытке, замучивали иногда до смерти, многих заточали в темницы, многих умерщвляли ядом, а иных тайно топили в воде. Ни при одном государе, говорит летописец, не было таких бед!