Повседневная жизнь Москвы в XIX веке

Среди разносчиков преобладали ярославцы и москвичи, но немало было пришлого, даже иноземного народа, торгующего иногда вещами странными и даже экзотическими.

В 1830–1850-х годах разносчики-итальянцы носили на лотках очень модные тогда алебастровые статуэтки — как натурального, белого цвета, так и ярко раскрашенные. Здесь были портреты Пушкина и Наполеона, царей — как ныне царствующего, так и покойных, а также всевозможные статуэтки кошек, зайчиков с розовыми ушами и попугаев с красными головами, желтыми зобами и зелеными крыльями, которых охотно раскупали купечество и простолюдины. Эти безделушки водружали в гостиных на подоконники или подзеркальные доски «для красоты».

В 1860-х вразнос по домам ходило много «венгерцев» (на самом деле словенцев) с мышеловками и изделиями из проволоки; «остзейских немок» с метелочками из дерева и картонными, оклеенными раковинками, коробочками с ящичком и зеркальцем.

Приходили торговцы-финны с выборгскими кренделями и розовыми баранками; иногда (ближе к концу столетия) появлялись экзотические китайцы с длинными черными косами, в шелковых, расшитых птицами и цветами или синих бумажных кофтах и мягких тапочках на белой войлочной подошве. Они предлагали бумажные и шелковые веера, фонарики, зонты и вышивки и отличные китайские ткани: цветные узорные шелка и чесучу, широко использовавшуюся тогда для шитья мужских летних костюмов. В их тюках, аккуратно завернутых в холстину, можно было отыскать и различные диковинки: нефритовые статуэтки божков, резанные из кости ажурные шары, внутри которых перекатывался десяток других шаров, вставленных друг в друга, лаковые коробочки с тонким рисунком и загадочные шарики из бузинного дерева. Их нужно было бросить в миску с водой и через несколько минут набухший и разросшийся шарик обретал форму и превращался в какую-нибудь фигурку: алую розу с зелеными листьями или в белого слона с красными глазками.

Своеобразной разновидностью разносчиков были тряпичники и старьевщики, только они ничего не продавали, а, наоборот, стремились купить. «Старые голенища продать! Нет ли бутылок, штофов, всякого старья, тряпья, старых сапогов и старого заячьего меха продать!» — завывали тряпичники. «Старые вещи берем!» — вопили татары-старьевщики. Сапожное и платяное старье сбывалось ими разным мастеровым и шло в переделку, остальное продавалось на заводы. Фунт стекла стоил полкопейки; фунт тряпья — 1–2 копейки, фунт железа — 3–4 копейки. Набегавший в итоге дневной доход старьевщика составлял копеек 50.

В самом конце века старьевщики часто были одновременно и мастеровыми. Входя во двор, они возглашали нараспев: «Ведра, корыта, кровати починяем… Калоши старые покупаем!» ^[227]

С чем бы ни ходили по улицам разносчики, они еще и нараспев, а часто в рифму выкликали свой товар: «Блины горячи, с лучком, с перцем, с собачьим сердцем!» или: «Свечи сальны, светильни бумажны, ярко горят, продаться хотят!» До того момента, как фигура торговца показывалась на глаза, о его приближении можно было узнать по выкрикам. Громко выкликать продаваемый товар, как уже говорилось, вообще было в обычае тогдашней торговли, но уличные разносчики делали это особенно затейливо, громко и — музыкально. Для каждого товара существовала не только устойчивая «формула» текста, но и своя мелодия, звучание которой позволяло сразу определить предлагаемый товар. «Кар-тофель молодой, кар-тофель!» — заливался один. «Югубни-ка садова, малина, конфеты шоколадные!» — надрывался другой. «Млака, млака, млака!..» — выкликал молочник. «Морожено хо-ро-ше! Сливочношоколадно морожжж!..»

Живописны и замысловаты были выкликания клюковников: «По ягоду, по клюкву! Володимерская клюква! Приходила клюква из далёка, просит меди пятака, а вы, детушки, поплакайте, у матушек грошиков попрашивайте. Ах, по ягоду по клюкву, крррупная володимерская клюква!!..» Этот товар особенно ценился в сильную жару: считалось, что клюква хорошо утоляет жажду. При появлении покупателя носившие ее торговцы быстро накладывали из лукошка ягоду в небольшую глиняную чашку, поливали сверху медом, вручали деревянную ложку и терпеливо ждали, пока клиент полакомится. Использованную чашку вытирали висящим на поясе полотенцем и «Ах, по ягоду, по клюкву!..» устремлялись дальше.

В конце XIX века власти стали ограничивать торговлю вразнос, определив норму мест в различных частях города. Возле каждой тумбы разрешалось торговать не более чем двум разносчикам. К концу века в Москве было до шести тысяч уличных торговцев.

Глава восьмая. РЫНКИ, ЯРМАРКИ, БАЗАРЫ

Помимо Рядов и разбросанных по городу лавок Москва имела в XIX веке множество рынков, торговавших всем, что только могло понадобиться городскому человеку, — и провизией, и вещами, новыми и подержанными, и домашними животными, и дровами, и многим другим. У Красных ворот и Страстного монастыря торговали сеном, в Миусах, близ Тверской заставы, на Каланче и в Покровском на берегу Москвы-реки — лесом, на Семеновской (нынешней Таганской) улице напротив Покровского монастыря — овсом.

На Конной площади велась торговля лошадьми. Сама площадь была в то время обширным, до квадратной версты, немощеным пространством, покрытым осенью и в дождь густой вязкой грязью. Посередине площади находились «прясла», в которых устанавливали выведенных на продажу лошадей. Торги проходили в среду и воскресенье, и на них, особенно по воскресеньям, собиралась уйма народу — и барышники (продавцы), и покупатели, и любители, и так, ротозеи. Главными действующими лицами в конной торговле были цыгане, многие из которых и жили неподалеку, в Донской слободке, вблизи Донского монастыря. «Цыгане, эти маклеры при покупке и продаже лошадей, усиленно орали, стараясь криком убедить покупателя в добрых качествах лошади. Без них, действительно, пришлому человеку нельзя было ни купить, ни продать лошади» ^[228], — вспоминал современник.

В ближайшем соседстве с Конной площадью имелись еще два специализированных рынка — Коровий и Дровяной.

Были в Москве рынки общегородского значения — Сухаревский, Смоленский; были продуктовые рынки почти в каждом районе: Немецкий, Зубовский, Таганский, Покровский, у Калужских ворот, у Тверских ворот, Зацепский, Полянский, Арбатский, у Земляного вала, у Серпуховских ворот, а во второй половине века появились еще Рогожский, Красносельский и Даниловский.

Все они имели стационарные лавки, торговавшие ежедневно, а по базарным дням — средам, пятницам и воскресеньям — здесь велась «возовая» торговля молоком, овощами и зеленью от огородников, грибами, битой птицей и прочим — дешевле, чем тут же в лавках. Основными покупателями рынков была публика небогатая, но товар имелся на всякий вкус и кошелек Особенно выделялись своим ассортиментом Немецкий и Таганский рынки, где имелись всех сортов и видов дичь и мясо, любая рыба, всяческая гастрономия, фрукты — от яблока до кокосового ореха, десятки сортов чая. «Тут были богатые мясные, мучные и колониальные лавки, где можно было найти все, что могло бы удовлетворить самый тонкий гастрономический вкус» ^[229].

В первую очередь продаваемые на рынках продукты приходили из-под самой Москвы, из тогдашнего ближнего Подмосковья. Молоко поступало из Ростокина, Марьина, Медведкова, Алексеевского, Строгина, Павшина и Тушина. Рано утром в город из этих сел чередой устремлялись повозки-полки, уставленные бочками или баклагами и кувшинами с молоком и жестяными же кувшинами со сливками. Продавали молоко, конечно, и в мелочных и зеленных лавках, но горожане предпочитали рыночное, считая, что оно свежее, и подозревая, что лавочники его разбавляют. К тому же на рынке все молочные продукты можно было пробовать, а стало быть, существовал выбор.