Пять процентов правды. Разоблачение и доносительство в сталинском СССР (1928-1941)

С тех пор о роли и важности бюро жалоб напоминают регулярно: например, в июне 1933 года проводится собрание их областных руководителей. Это собрание еще раз стало предлогом для широкой рекламы работы этих учреждений в местной и центральной прессе, так как на нем присутствовали важные деятели, такие как глава государства М.И. Калинин, прокурор СССР А. Вышинский, нарком юстиции РСФСР Н. Крыленко, а Центральная контрольная комиссия приняла резолюцию о задачах, формах и методах работы бюро жалоб и их уставах. Столкнувшись с некоторыми препятствиями {352} во время реструктуризации органов контроля, проводившейся в 1934 году, бюро жалоб продолжают свою работу несколько более незаметно. Являющиеся структурой Комиссии советского контроля (КСК), они с тех пор образуют непременный фон политической и социальной жизни страны {353}.

Место других инстанций приема писем и заявлений, таких как газеты или секретариаты политических деятелей, определилось уже давно и прочно и для успешной деятельности не требуется никаких специальных усилий со стороны власти. В официальных сообщениях лишь оценивается степень их эффективности. В ходе различных проверочных кампаний контролируют работу с сигналами, которую ведут эти структуры. Рассуждения о неудовлетворительной работе (поскольку, чаще всего проверки эти завершаются выводами о плохой работе проверявшихся структур) парадоксальным образом направлены на то, чтобы стимулировать население обращаться в эти инстанции: регулярно заявляя о своем желании заставить систему работать лучше, власть продлевает ее существование. Так, мы сталкиваемся с множеством текстов, которые призывают улучшить «действенность писем» {354} рабочих. Статья, опубликованная в одном из первых «Листков РКИ», достаточно красноречива: в ней описан секретариат М.И. Калинина и огромный успех его работы. Многие крестьяне готовы предпринять далекие и дорогостоящие поездки, чтобы поговорить с руководителем страны. Статья тем самым рекламирует этот центральный для образа власти, внимательной к мнению населения, институт. Но самое интересное то, что статья не ограничивается добродушным описанием. В ней утверждается, что сам этот успех таит в себе проблему и свидетельствует о том, что имеет место «недостаточно внимательный подход местных органов власти или представляющих ее работников к жалобам, запросам и нуждам обращающихся к ним людей» {355}.

Позже партия возвращается к этой теме: в марте 1936 года выходит постановление Центрального Комитета {356}. В нем идет речь о наказании двух газет за работу с жалобами трудящихся. Упрекают эти издания в тех же недостатках, которые отягощают работу всей системы (медлительность, тяжеловесность и неэффективность). Указывая пальцем на конкретные газеты и строго наказывая их руководителей (увольнение, исключение из партии), власть стремится создать впечатление, что хочет улучшить систему в целом. Тема недостатков в работе не сходит со страниц «Правды», особенно в 1937 году.

Было бы преувеличением сказать, что в этом хоре призывов к доносительству «органы» занимают привилегированное место. Конечно, такой уж необходимости делать им рекламу нет, они достаточно известны и без того: донести в политическую полицию на человека, чье поведение отклоняется от общей нормы, — это «сообщить куда следует»! Время от времени власть призывает добропорядочного гражданина исполнить свой долг, но доносы в НКВД становятся заметным социальным феноменом в эпоху «Большого террора». Вокруг руководителя этого Наркомата Н.И. Ежова создается настоящий культ личности; в декабре 1937 года страна празднует, с широким освещением в прессе, двадцатилетие органов, и по этому случаю А.И. Микоян заявляет: «Каждый рабочий, каждый колхозник считает себя обязанным, если видит врага, помочь наркомвнудельцам раскрыть его» {357}.

Можно найти целый ряд открытых призывов сотрудничать с НКВД, подобных тому, который «Правда» опубликовала 18 июля 1937 года:

Власть предоставляет населению множество возможностей для доносительства. Места приема «сигналов» многообразны, их специализация не очень четко прописана… Эта видимая разнородность адресатов разоблачений имеет, вероятно, целью сделать политическую полицию менее заметной. В тридцатые годы по-прежнему непросто решиться донести в ГПУ или НКВД. Общественное мнение все еще сильно сказывается на этой предосудительной с нравственной точки зрения практике. Очень многие люди неохотно идут на сотрудничество с «органами». Ощущение, что переступаешь границу, отчетливо прослеживается в этом рассказе отца о сомнениях сына:

Официальный дискурс старается не допустить, чтобы любой акт передачи информации сопровождался этим чувством постыдности. «Сигнализировать» власти не должно стать синонимом «донести в органы». Именно такую роль играют другие институты по приему сигналов: позволить советским людям, которые никогда не решились бы обратиться в политическую полицию, «потерять невинность», обратившись в другие инстанции, и не ощущать при этом, что они нарушают нравственные нормы. Полная неопределенность господствует в официальном дискурсе и относительно того, кто должен доносить и куда следует обращаться, но можно ожидать, что совершенно иначе будет обстоять дело с содержанием сигналов. И действительно, поражает, как широко пропагандируются эти сообщения, которые могут иметь то форму жалобы, то форму выражения возмущения, то форму доноса. Какие сведения власть стремилась из них получить? Какие темы следовало в них развивать? Какие формы должен был принимать сигнал?

О чем сигнализировать?

Разговоры о том, что что-то «не так» могут в конце концов привести к критике политики правительства и партии. Мы видели, когда анализировали феномен самокритики, что об этом не может быть и речи. Различие между «правильной» и «неправильной» критикой позволяет избежать такого соблазна. Так, критика, с которой меньшевики выступали в своей эмигрантской прессе, приведена в качестве примера того, чего делать не следует. Меньшевики ограничиваются тем, что критикуют, и их целью является «свалить пролетарскую диктатуру» {360}. Однако эти ограничения, накладываемые на критику, скорее сами собой разумеются и после первых сомнений в ходе кампании по самокритике, размышления подобного рода не появляются более в высказываниях относительно жалоб.

Можно ли говорить все?

Вопрос о допустимых пределах доносительства позволяет провести разграничения внутри самого властного поля. Официальная пропаганда, как правило, идущая из центра, не настаивает на нем. Между тем промежуточные звенья власти (ответственные партийные и советские работники на местах, председатели колхозов, директора заводов и т. п.) регулярно пытаются указать поборникам критики по всем направлениям допустимые границы. Такие указания чаще всего имеют закрытый характер. Тем не менее бывает, что они высказываются публично: так, прессу регулярно призывают к порядку, как мы видели на примере «Красной газеты» или «Поволжской правды». В марте 1931 года газета завода «Красное Сормово» получила выволочку от районного комитета партии. Ее упрекали в том, что она опубликовала «отклики рабочих» на статьи в «Правде», «по существу противопоставляющие массы руководству завода» {361}. [105] Не все готовы принимать критику, даже если предмет ее ограничен. Иногда такие попытки на местном уровне вызывают окрик центральных властей. Инструктор комитета комсомола донес в Центральный Комитет на нескольких преподавателей сомнительного социального происхождения, работающих во вверенном ему учебном заведении; областной комитет предполагает исключить его из организации за то, что он не «сигнализировал» о ситуации своевременно. Вопрос рассматривается в ЦК ВЛКСМ, и А.В. Косарев реагирует весьма жестко: