Иосиф Сталин – беспощадный созидатель

В 1928 году «плохо соображающий» Тухачевский был направлен командовать Ленинградским военным округом. Однако через три года по настоянию Сталина Ворошилову пришлось возвратить его в Москву своим заместителем. Но симпатии у Климента Ефремовича к Михаилу Николаевичу ничуть не прибавилось. Дело неуклонно шло к трагической развязке. В 1936 году противостояние наркома и его первого заместителя вышло на финишную прямую. 11 июля Тухачевский писал Ворошилову: «Уважаемый Климент Ефремович! В связи с необходимостью срочных мероприятий по увеличению моторесурсов мехвойск. Я написал тов. Сталину прилагаемое при сем письмо. Положение с тактическим обучением мехвойск очень тяжелое. С коммунистическим приветом. М. Тухачевский». Нарком многозначительно заметил: «Чудак, если не больше». «Больше» могло означать только «враг народа». Вероятно, к тому времени судьба Тухачевского была уже решена.

Последнее письмо Тухачевского Ворошилову датировано 23 августа 1936 года. Его содержание – настоящая пьеса «театра абсурда»: «Народному комиссару обороны Маршалу Советского Союза т. Ворошилову.

Ознакомившись со взаимоотношениями т. Корк и т. Щаденко (соответственно начальника и комиссара Военной академии имени М. В. Фрунзе. – Б. С.) в связи с рапортом т. Корк, докладываю:

1. Личные отношения между начальником академии и его помощником по политической части крайне натянуты и не обеспечивают нормальной работы.

2. Тов. Щаденко привык лично руководить хозяйством академии. Законное желание т. Корк взяться за это дело встречает со стороны тов. Щаденко известное противодействие.

3. Тов. Щаденко не признает себя виновным в оскорбительном тоне разговора с начальником. Наоборот – обвиняет в этом тоне товарища Корк, что, по-моему, маловероятно. Тов. Щаденко заявил мне, что наилучший выход – это его уход из академии.

4. Тов. Корк хочет работать и просит создать ему нормальные условия работы.

В связи с вышеизложенным считаю необходимым перевод т. Щаденко на другую работу и прошу Вашего соответствующего решения.

Приложение – рапорт т. Корк.

Зам. Наркома Обороны СССР

Маршал Советского Союза М. Тухачевский».

В рапорте, датированном 17 августа, Корк писал: «Лично. Зам. Народного Комиссара Обороны Маршалу Советского Союза М.Н. Тухачевскому.

Докладываю:

Состояние здоровья моего помощника тов. Щаденко чрезвычайно неблагополучно, по-моему, у т. Щаденко в любой момент может произойти припадок буйного помешательства.

Прошу безотлагательно освободить тов. Щаденко от работы в Академии и передать его в руки врачей.

Начальник академии Корк».

Видно уж очень крутая разборка произошла между бывшим царским подполковником и одним из наиболее видных представителей «конармейской группировки», раз милейший Август Иванович предлагал передать Ефима Афанасьевича, как буйно помешанного, в руки врачей. На письме Тухачевского сохранилась ворошиловская резолюция от 24 августа: «Вызвать обоих ко мне».

Вместе работать Щаденко и Корку осталось несколько месяцев. В мае 37-го Тухачевский и Корк были арестованы и 12 июня 1937 года расстреляны. Щаденко же в том же мае 37-го стал членом Военного Совета Кавказского военного округа, а в ноябре – заместителем наркома обороны. Конармейцы одолели командармов из числа бывших царских офицеров – Тухачевского, Корка и Уборевича. Драма «театра абсурда» вылилась в кровавую разборку в жизни.

Когда чекисты легендировали существование в СССР разветвленной монархической организации «Трест», среди ее военных вождей фигурировал Тухачевский. После разоблачения «Треста» как советской провокации вожди эмиграции должны были понять, что Тухачевский никаким Бонапартом не является и, во всяком случае, ни в каком антисоветском заговоре не состоит. Однако миф Тухачевского продолжал существовать в русской эмиграции и в 30-е годы. Так, поэт и писатель Арсений Несмелов (А.И. Митропольский) выразил чаяния о «грядущем Бонапарте» в рассказе «Маршал Свистунов».

В практическую плоскость подозрения против Тухачевского перешли только в августе 1930 года, когда был арестован близко стоявший к нему Н.Е. Какурин. Уже 26 августа он показал: «…В Москве временами собирались у Тухачевского, временами у Гая, временами у цыганки (Мелеховой-Морозовой). В Ленинграде собирались у Тухачевского, лидером всех этих собраний являлся Тухачевский, участники: я, Колесинский, Эстрейхер-Егоров, Гай, Никонов, Чусов, Ветлин, Кауфельдт. В момент и после XVI съезда было уточнено решение «сидеть и выжидать», организуясь в кадрах в течение времени наивысшего напряжения борьбы между правыми и ЦК. Но тогда же Тухачевский выдвинул вопрос о политической акции, как цели развязывания правого уклона и перехода на новую высшую ступень, каковая мыслилась как военная диктатура, приходящая к власти через правый уклон…

Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности».

Тогда же был арестован другой военный из окружения Тухачевского, преподаватель академии И.А. Троицкий, который также дал против него показания.

Показания Н.Е. Какурина были доложены В. Менжинскому, который, поставив в известность о «деле Тухачевского» В.М. Молотова, 10 сентября письменно сообщил Сталину, находившемуся в отпуске, следующее:

«Я доложил это дело т. Молотову и просил разрешения до получения ваших указаний держаться версии, что Какурин и Троицкий арестованы по шпионскому делу. Арестовывать участников группировки поодиночке – рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро и последнее решение представляет известный риск».

Сталин ответил только 24 сентября, причем Г.К. Орджоникидзе, как председателю ЦКК: «Прочти-ка поскорее показания Какурина – Троицкого и подумай о мерах ликвидации этого неприятного дела. Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Не знаю, известно ли Климу об этом. Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии… Ну и дела… Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело. Лучше было бы отложить решение вопроса, поставленного в записке Менжинского, до середины октября, когда мы все будем в сборе. Поговори обо всем этом – с Молотовым, когда будешь в Москве».

Менжинский хотел помочь Сталину связать Н.И. Бухарина и его соратников с военным заговором, чтобы можно было их тотчас посадить на скамью подсудимых. Но Сталин счел, что это еще рано делать.

Было решено проверить показания Какурина и Троицкого через их очную ставку с Тухачевским, тем более что слишком уже серьезные обвинения против него были выдвинуты. Тем временем из Какурина 5 октября выбили новые показания. Окончательно сломленный, он заявил:

«Михаил Николаевич говорил, что… можно рассчитывать на дальнейшее обострение внутрипартийной борьбы. Я не исключаю возможности, сказал он, в качестве одной из перспектив, что в пылу и ожесточении этой борьбы страсти, и политические и личные, разгораются настолько, что будут забыты и перейдены все рамки и границы. Возможна и такая перспектива, что рука фанатика для развязывания правого уклона не остановится и перед покушением на жизнь самого тов. Сталина… У Михаила Николаевича, возможно, есть какие-то связи с Углановым и, возможно, с целым рядом других партийных или околопартийных лиц, которые рассматривают Тухачевского как возможного военного вождя на случай борьбы с анархией и агрессией. Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности».