Иосиф Сталин – беспощадный созидатель

Несомненно, Радек в тот момент держал в руках подлинное письмо Троцкого, привезенное Блюмкиным из Константинополя, но в целях конспирации постарался убедить Презента, что послание прибыло из Тобольска и восходит к Мдивани. Очевидно, вскоре Карл Бернгардович письмо опять запечатал и передал куда следует, попытавшись уверить Ягоду, что сам письма не читал. Но из дневника Презента Генриху Григорьевичу и, что самое страшное, Сталину открылось истинное положение вещей. Радек был обречен, хотя Сталин позволил ему прожить еще десять лет, из них семь лет – на воле.

Внимание Ягоды и Сталина привлекла и запись от 30 ноября 1928 года, где Презент зафиксировал разговор в трамвае: «Теперь нужно быть философом и ко всему относиться с юмором, чтобы смотреть, как «они строят социализм» и отрывают друг у друга головы». Генрих Григорьевич чувствовал, что его голова тоже непрочно сидит на плечах. Сталин ведь уже грозился «набить морду» за то, что ГПУ не дает Ежову всех материалов по убийству Кирова.

Следующее место в дневнике, отчеркнутое шефом НКВД, – это комментарий Презента на стихотворный фельетон Бедного «Через сто лет», опубликованный в «Правде» 11 декабря 1928 года и клеймивший троцкистов: «Лучших доносов не бывало и в худшие времена». Бедный представлял оппозицию в виде капризного дитяти, которому нужно только кричать и выискивать недостатки, и в заключение писал: «Я не знаю карательных статей, а просто скажу в своей концовке: подпольных троцкистских детей мы не будем гладить по головке!»

Привлекла внимание Генриха Гигорьевича и запись от 19 января 1929 года о бывшем редакторе «Известий» Юрии Михайловиче Стеклове, возглавлявшем в ту пору журнал «Советское строительство»: «Постепенно Стеклов повышается в чинах. Недавно он из заместителя председателя комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями ЦИК СССР переведен в председатели. Когда я ему вручил выписку из протокола Президиума ЦИК СССР об его назначении, он сказал: «Вы помните, конечно, «Три мушкетера». Герцог Ришелье дает д’Артаньяну чистый бланк за своей подписью, чтобы он вписал в него любое назначение. Д’Артаньян идет с этим бланком к своим друзьям и передает его первому Атосу. Тот с улыбкой возвращает бланк, благодарит д’Артаньяна за дружбу и говорит: «Возьми его себе: для Атоса это слишком много, а для графа де ла Фер – слишком мало». Из этого следует, что Стеклов еще не считает себя потерянным человеком. Колоритная фигура. Смесь большой эрудиции, бойкого пера и потрясающего нахальства. С удовольствием-любопытством наблюдаю, как этот хам распускает свои лепестки. Недаром его так не терпит Авель Софронович Енукидзе».

Для Ягоды и Сталина было важно, что бывший оппозиционер все еще не отказался от политических амбиций, а значит, представляет определенную опасность. Тем более, что дальше в дневнике Презента, в записи от 10 февраля 1929 года, были зафиксированы совсем уж крамольные речи Стеклова: «Стеклову, как крупному чиновнику ЦИКа, оборудовали большой отдельный кабинет. Я распорядился перевесить туда находившийся в моей с Ю. Потехиным комнате солидный портрет Рыкова. Портрет этот висит в комнате Стеклова уже довольно долго. Позавчера он говорит Потехину: «Как, у меня висит портрет Рыкова!» – «А что, – отвечает Потехин, – не оправдал доверия?» – «Нет, ничего. Он человек хороший. Звезд с неба, правда, не хватает, но ничего». – «А кто, по-вашему, сейчас самый талантливый человек?» – спрашивает Потехин. – «Троцкий, конечно. Но он выслан, кажется, за границу, и теперь не осталось ни одного умного человека. Томский, вот, очень талантлив, но он мало популярен. А это такой человек, который может дать много очков вперед многим европейским министрам».

Восхваления Троцкого Сталин Стеклову не простил. Получалось, что бывший редактор «Известий» и Иосифа Виссарионовича не относил к числу умных людей, раз утверждал, что таковых после изгнания Троцкого в руководстве страны не осталось. В феврале 38-го Стеклов будет арестован и в сентябре 41-го, как и Презент, умрет в тюремной больнице.

Отметил Ягода и запись от 25 февраля 1929 года, зафиксировавшую весьма нелестную характеристику Стекловым Михаила Кольцова: «Не могу видеть творения Михаила Кольцова. Во Франции, знаете, есть журналисты, которых называют «револьверными». Они в погоне за сенсацией готовы пойти под револьвер, нож, веревку. Отличие Кольцова от таких журналистов то, что он хочет быть «револьверным» журналистом, но без всякого риска в работе».

Сталин тоже хорошо запомнил эти строки. И в 38-м году вернувшемуся из Испании Кольцову Иосиф Виссарионович задал странный, на первый взгляд, вопрос: «У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?» – «Есть, товарищ Сталин», – ответил удивленный редактор «Огонька». «Но вы не собираетесь из него застрелиться?» – «Конечно, нет. И в мыслях не имею». – «Ну вот и отлично, – заключил Сталин. – Еще раз спасибо за интересный доклад, товарищ Кольцов. До свидания, дон Мигель». Иосиф Виссарионович решил сделать из Михаила Ефимовича настоящего «револьверного» журналиста. Чтобы все было по-настоящему: не только сенсации, но и реальный риск получить пулю. Возможно, сгубили Кольцова, среди прочего, его неумеренные славословия в адрес «железного наркома» Ежова. 8 марта 1938 года в «Правде» Кольцов охарактеризовал Ежова как «чудесного несгибаемого большевика, который дни и ночи не встает из-за стола, стремительно распутывает и режет нити фашистского заговора».

Но уже 27 сентября 1938 года Ежов и его первый заместитель Берия положили на стол Сталина обширный компромат на Кольцова, наверняка подготовленный по требованию вождя:

«КОЛЬЦОВ (ФРИДЛЯНД) Михаил Ефимович – журналист, член ВКП(б), депутат Верховного Совета РСФСР.

КОЛЬЦОВ родился в 1898 г. в городе Белостоке (Польша) в семье коммерсанта по экспорту кожи за границу.

С начала 1917 года КОЛЬЦОВ сотрудничает в Петербурге в журналах.

По агентурным данным, в летних номерах Петербургского журнала для всех (1917 г.) помещен ряд статей КОЛЬЦОВА с нападками на большевиков, на Ленина.

В 1918–1919 гг. КОЛЬЦОВ сотрудничает в газете ярко выраженного контрреволюционного направления «Киевское эхо». Содержание статей КОЛЬЦОВА того периода характеризуется «жалостью» к врагам революции, смакованием «жестокостей» большевиков и пасквилянтством.

В № 1 «Киевское эхо» от 13 января 1919 года в статье, озаглавленной «Жалость», КОЛЬЦОВ писал:

«Семьи осужденных или сами расстреливаемые ползали у ног красноармейцев, плакали, рвали на себе волосы, умоляли о пощаде и жалости. В этих случаях расстрел был особенно жестоким и потрясающим».

«Я был в Москве: мне нужно было разделываться за фельетон о чрезвычайке, напечатанный в одной из московских газет. Я провел на Лубянке пятнадцать жутких и душных минут».

В том же «Киевском эхо» за 3 февраля 1919 г. КОЛЬЦОВ писал:

«Мне довелось видеть первые китайские советские отряды. Просторные казармы у Воробьевых гор. Ряды винтовок, низко стриженные головы. Коммунистические воззвания на стенах. Портрет Ленина. Косые глаза. Высокий, визгливый азиатский смех.

Это очень остро и неслыханно – сочетание восточной «победоносной» экзотики с дальнобойным железобетонным европейским коммунизмом.

Так же буднично и старательно, как мыли по утрам желтые красноармейцы свои жесткие круглые головы, – пошли они (неумолимые, наступающие китайцы) теперь на Волгу, на Украину, стреляют в черные незнакомые дома, опустошают кумирни незнакомых и ненужных богов» (Вероятно, этот фельетон Кольцова вдохновил Михаила Булгакова на написание рассказа «Китайская история», где описывается история жизни и гибели китайца, вступившего в Красную Армию и героически погибшего за дело революции, о которой он имел очень смутное понятие, но наивно радующегося своему искусству «виртуоза»-пулеметчика. – Б.С.).

В 1921 году, будучи направленным НКИД в Прагу для работы в газете «Новый путь», КОЛЬЦОВ получал письма от кадетского журналиста ПОЛЯКОВА-ЛИТОВЦЕВА, встречался с белоэмигрантскими журналистами, в частности с Петром ПИЛЬСКИМ.