Лучшие друзья (СИ)

Один лишь быстрый шаг, один неверный поворот – вот что стало причиной то ли конца, то ли начала чего-то нового, опасного и непредсказуемого.

Анна выбежала на площадку, которая соединяла в себе концы четырёх или пяти подобных коридоров, располагавшихся полукругом. Пути были похожи на спицы в веере, а открытая сторона площадки, неокруглённая длинными и тянущимися вверх стенами, не имела никаких оград, оберегающих от пропасти, которая была весьма гармоничным дополнением к настроению в городе.

Гуляющий на верхних этажах города ветер, появление которого было лишено всякого смысла, настойчиво бил девушке в лицо, словно отгоняя её тело и мысли от дурных затей.

А ведь и правда, как бы всё было легко и просто. Вот она пропасть, и нужен лишь шаг для освобождения от всех проблем. Только сложность была в том, что Анна никогда не шла на попятную перед трудностям. Как бы тяжело ни было, она всегда встречала свои страхи и тревоги с достоинством, как бы наперекор всем ожиданиям и вопреки самой себе.

Отбросив глупые и ненужные сейчас мысли о своей силе, она сделала шаг назад, стараясь взглядом уловить правильный путь в холодном воздухе, после чего, развернувшись на пятках лицом к проходам, не успела даже выбрать из множества коридоров какой-нибудь один, как вдруг налетела грудью на чьё-то притаившееся за ней тело человека.

Она отшатнулась назад, как-то странно возмутившись в глубине души, однако когда её тёмные, словно простирающаяся неподалёку бездна, глаза встретились с обжигающим огнём в морской пучине, Анна забыла, как дышать, думать и говорить.

Отбрасывая в сторону всю лирику и поэзию, можно было с точностью сказать, что аристократ, возникшей перед ней словно из воздуха, был непросто зол – он был в ярости.

Да, за год с небольшим, что она провела с ним, Анна прекрасно научилась различать его нестандартное выражение эмоций. Молчание было первым и самым ярким показателем недовольства. Не опасаясь последствий, Генрих всегда, и даже сейчас, сдерживал в себе все эмоции, кроме самой сильной злости и не менее сильной любви, однако его глаза не умели врать, что делало его несовершенным роботом, не умеющим чувствовать и взрываться от наплыва эмоций.

Странно, но даже несмотря на его внезапное появление, которые могло по праву называться роковым совпадением, Анна лишь на секунду, и то из-за рефлекса, поддалась испугу, а теперь лишь стояла в полушаге от него, даже не думая о побеге.

Ей вдруг захотелось засмеяться от собственной мысли о том, что на самом-то деле страшнее ей без него, чем с ним, однако чем дольше они стояли неподвижно друг пред другом, ища что-то важное и нужное, тем больше она понимала, что это так.

Анна, по сути, не боялась его, девушка опасалась собственной совести, которая просыпалась каждый раз, когда она старалась убежать от ответственности за свои поступки. И вот сейчас, когда понимание этого достигло её, медиум лишь усмехнулась сама себе, после чего подняла взгляд на аристократа, который был подобен серьёзной мраморной статуе, смотрящей на девушку без малейшего отвлечения на посторонние вещи.

Что он старался в ней найти? Совесть, лживую натуру или же правду? Понять это было не дано даже ей, потому как она знала, Генрих – это человек, имеющий тысячу лиц, из которых только одно является настоящим.

– Предпочтёшь меня сразу убить? Или выслушаешь? – мельком взглянув на пистолет, который был зажат у него в руке, так опасно прибегнула к сарказму Анна, неизвестно на что надеясь.

Вряд ли бы Генрих смог сейчас улыбнуться и спокойной ответить тем же флиртом, что всегда проявлялся у него по отношению к ней, однако, каково же было удивление, казалось бы, взявшей себя в руки девушки, когда он не только улыбнулся, опустив глаза, но и просиял нежностью с привкусом убивающей его изнутри боли.

– Не то и не другое, – практически полушёпотом произнёс парень, голос которого был так слаб и спокоен, что, казалось, он обрёл смирение и достиг небывалого покоя своей души.

То ли он просто привык к постоянным подлостям и предательствам со стороны людей, то ли просто смирился, что все, кого он любит, неминуемо уходят от него, причём громко хлопая дверью и оставляя его в абсолютном одиночестве. Там он может лишь вспоминать и переживать раз за разом ту пустоту, которая возникает у него в сердце каждый раз, когда его внутренний мир рушится по кускам.

Но было что-то и ещё в этой бескрайней пустыне отчаяния. И это что-то стало понятным лишь благодаря пояснениям аристократа, который без всякого смысла и сомнения прикоснулся своими губами к губам шпионки, застывшей на месте от заколотившегося о рёбра испуга с широко распахнутыми глазами, которые пытались увидеть реальность, а не обман её ощущений.

По сути, она ожидала от него всего, чего только можно ожидать. Но только не эту... Не эту неумирающую любовь, вложенную в поцелуй, полный унижения и насмешки над многовековыми принципами, на которые стало так смешно, но просто-напросто... плевать.

Сколько раз она чувствовала жар этих губ, сколько раз через прикосновения они говорили ей об искренней без единой фальшивой ноты любви, но вот сейчас и вкус, и температура поцелуя был абсолютно другими. Не было ни страсти, ни нежности – всего лишь формальность и желание удостовериться в том, что было не желаемой правдой.

Робкие движения его губ просили и даже молили её ответить. Сделай она так, это бы кардинально исправило всё, однако медленно отходящая от шока девушка, понимающая для чего отчаявшийся аристократ так поступил, лишь медленно положила свою ладонь ему на грудь и чуть надавила вперёд, отстраняя от себя того, чьи чувства, увы, так и не достигли её сердца. Пытались обмануть, но не получилось.

Она не могла посмотреть ему в глаза, хоть и чувствовала, что он с болью и неумирающей надеждой смотрит на неё, и каждый вздох в его присутствии Анна считала небывалой дерзостью по отношению к аристократу, нарушившему все свои твёрдые, но, прямо говоря, старомодные принципы.

– Понятно, – послышался голос парня, смотрящего на опущенную макушку девушки, которая тут же сжала зубы от злости уже не к себе, а к Генриху.

Ей бы было куда легче, если бы Шварц раскричался, сказал бы, что ему никто ещё не делал так больно, как она, однако это непоколебимое спокойствие что в голосе, что в действиях выводило девушку из себя, заставляя её резко отступить на ещё один шаг назад и кинуть на него яростный взгляд, сравнимый по мощи с шаровой молнией.

– Что тебе понятно? Позволь узнать, – вложив в свой вопрос требование, заявила Анна, вздёрнув нос и забыв о том, что её жизнь сейчас висит на волоске.

– Да в принципе всё, – словно назло не теряя самообладания и, кажется, даже меняя страдальческое выражение лица на хладнокровие, не поддающееся объяснениям, ответил Генрих, лишь пожав плечами и засунув свободную руку в карман.

Анне даже показалось, что он специально так поступает, чтобы она поверила в то, что его не сильно-то ранило её предательство, однако никакого притворства со стороны Шварца не было и в помине. Дело было куда более серьёзным: Анна просто-напросто и без особых усилий убила в нём все чувства, рождённые сердцем и душой. А раз уж два из трёх компонентов человека разбиты, уничтожены, да и вообще – стёрты с лица земли, то остаётся лишь разум, который легко понимает, что к чему без подсказок глупых и наивных соседей.

– Единственное, – вдохнув полной грудью, устремил свой взгляд ввысь Генрих, не давая мыслям девушки покоя и прозрения в отношении причины проявления его здравомыслия и спокойствия, – хотелось бы узнать кое-что.

– И что же? – быстро спросила японка, которая надеялась, что он сейчас спросит её, почему она так поступила с ним.

На этот вопрос у неё уже был готовый ответ. Он, конечно, не принесёт ему счастья, но, по крайней мере, Анна получила бы успокоение своей совести, нещадно рвущей её душу на полупрозрачные лоскутки. Но и здесь Шварц не поступил, как ожидала того девушка, сбитая с толка его вопросом, отражающим то, что где-то в глубине он всё тот же: искренний, любящий и верный.