Опасная любовь

— Я так рада, что ты наконец-то заглянул ко мне, — прошептала Шура, с восторгом глядя в глаза Аристарху. — Когда очень долго ждешь, уже никакой надежды не остается и вдруг все сбывается — это кажется фантастикой.

Воспользовавшись тем, что Шура разжала объятия, Аристарх подошел к белой тумбочке с тяжелыми бронзовыми ручками на ящичках, поставил свой фужер.

— Чувствую, что-то не то, — сказал он с глупой улыбкой. — А оказывается, мне этот стакан мешает. — Он помолчал, внимательно разглядывая фужер на тумбочке, будто надеялся прочесть на нем инструкцию, что делать дальше. — Так значит, говоришь, фантастика? Может быть, может быть… Для кого-то фантастика, а для кого-то трагедия, вот и получается фантастическая трагедия. Раньше была оптимистической, а теперь фантст… фант… Надо же, какое слово, сразу и не выговоришь.

— Ты ведь сам сказал, о неприятностях не будем говорить, — напомнила Шура.

— Нет, не будем.

— Я понимаю, Арик, ты пришел потому, что поссорился с женой, — сказала Шура. — Хочешь, чтобы я утешала тебя?

— Не хочу.

— А ванну принять хочешь?

— Понимаю, — кивнул Аристарх. — Тебе нравятся чистые мужчины.

— В ванне можно не только мыться, — улыбнулась Шура. — Я пойду с тобой, и мы придумаем что-нибудь интересное. Ну, Арик, перестань делать вид, будто ты совсем пьяный!

— А мыться там все-таки можно?

— Ну… если тебе очень уж надо…

Шура так смешно надула губки, что Аристарх улыбнулся, обнял ее, погладил по голове.

— Извини, Шурик, я и вправду, кажется, много выпил. Это не для меня много, а для такого кошмарного дня, понимаешь? Я приму душ и скоро вернусь, а ты ляжешь в постель и будешь меня ждать. Хорошо?

Велико было искушение напустить в голубую ванну горячей воды и полежать в ней без движения минут сорок. Но в голове шумело, язык заплетался, и Аристарх понимал — уснет. А это и для жизни опасно, и для хозяйки неприятно, она ведь ждет. Он включил холодный душ и, стоя под ледяными струями, принялся усиленно массировать себе виски.

Зачем он приехал к Шуре? Проще было бы отправиться к Борису Котлярову, он живет один. Переночевать у него, а утром… Не зря же говорят: утро вечера мудренее, что-нибудь придумал бы.

А Ирка сейчас… Аристарх до боли закусил губу, замотал головой. Такого оскорбления он себе и представить не мог. Наверное, поэтому, не раздумывая, поехал к Шуре — только так можно было отомстить Ирке за все, что случилось по ее вине. Или — по ее глупости. Или — потому, что мир вокруг свихнулся, и талантливый актер Аристарх Таранов, которому прочили большое будущее, влачит теперь жалкое существование, костюм жене купить не может, не говоря уже о большем. Неважно. Любимая женщина, близкий друг, оказалась предательницей. И это намного страшнее, чем предательство мужчины.

Ледяные, жесткие струи отрезвили, выбили из тела глупую расслабленность. Аристарх закрыл воду, принялся яростно растираться мохнатым полотенцем. Мышцы вновь обрели свою упругость, а голова — ясность мышления, которая оказалась совсем ненужной в данной ситуации, ибо теперь стало ясно, что абсолютно не хочется заниматься любовью с Шурой. И никогда не хотелось.

Шура не лежала, а сидела в постели, прислонившись спиной к подушке и прикрыв одеялом ноги. Верхняя половина ее тела словно призывала Аристарха: ну полюбуйся же мной!

— Нравится, Арик?

— Фантастика, — сказал Аристарх, глядя на большие, упругие груди с воинственно торчащими в разные стороны сосками.

Он погасил свет, сбросил одежду и торопливо забрался под одеяло.

— Ты зачем свет выключил? — спросила Шура, прижимаясь к нему. Тело ее было горячим, ждущим, жадным. — Не нравится смотреть на меня? Мужчины любят глазами, все сексологи об этом говорят.

— А женщина?

— О, это сложный вопрос. Женщины любят прежде всего себя, Арик, и того, кто удовлетворяет их потребности. Страсть к приключениям, к роскоши, к плотским удовольствиям, к самоотречению, к экзотике… Если узнаешь, к чему стремится женщина, поймешь, что тебя ждет с нею. Но узнать это невозможно, а сама она никогда не скажет.

— Поэтому и говорят о загадочной женской душе?

— Наверное, поэтому. Ох, Арик, я до сих пор не могу поверить, что это ты рядом со мной, столько думала, столько представляла себе, как это будет!..

— Не так?

— Так, Арик, так… — хрипло прошептала Шура, судорожно обнимая его. — Если это ты — все так…

Горячее, обнаженное тело красивой женщины ослепило разум, ни тоскливых мыслей, ни воспоминаний — только страсть, яростная, дикая страсть, не контролируемая нежностью и желанием доставить удовольствие любимому человеку.

Его объятия были жесткими, прикосновения грубыми, поцелуи причиняли боль женщине. И она не сдерживала себя, громко кричала, кусалась, то отбивалась, то набрасывалась на него, захлебываясь в собственной ненасытной страсти. А потом он резко повернул ее, поставил на четвереньки и навалился сзади, прорезая ее дрожащее тело. В левой ладони он соединил обе груди, словно пытался смять их в одну, пальцами правой вцепился в короткую прическу Шуры. И когда она задергалась, будто в машине, летящей вниз по ступенькам, он хрипло застонал, заскрипел зубами…

Одеяло свалилось на пол. Они лежали на белой простыне и молчали. Аристарх думал, что Шура, наверное, обиделась на него, уж больно он грубо и жестоко вел себя. Ну и пусть. Больше не будет приглашать.

Шура снова придвинулась к нему, положила голову на грудь Аристарха. Ее коротко стриженные волосы щекотали ему подбородок.

— Спасибо, Арик, — горячо прошептала она. — Это была самая настоящая фантастика. Я догадывалась, что испанские гранды — яростные и неистовые мужчины, но одно дело догадываться, а другое… У меня голова кругом идет. Сейчас я могу тебе точно сказать: я люблю тебя, Арик.

Аристарх молчал. Он думал о том, что чувствует сейчас полковник, муж Шуры. Хоть как-то догадывается, что в эти минуты в его постели лежит другой мужчина и жена признается ему в любви? Или — нет? Ответ оказался простым. А сам он чувствовал что-то, когда приближался к дому, где его Ирка уединилась в комнате с толстым, старым спонсором? Ни-че-го! А ведь Ирка могла в это время…

Ни-че-го.

— Ну что ты молчишь, мой испанский гранд?

— Думаю… О твоем муже.

— Он сегодня звонил из Барселоны. Сказал, что послезавтра прилетает. Что еще тебя интересует о моем муже?

— Не ревнует?

— Нет, ему не до этого. Он мне сразу сказал, что, если узнает об измене — убьет. А если не узнает, то ее и не было. Подозревать, следить, представлять себе всякие ужасы — это, по его мнению, слишком дорогое удовольствие для мужчины.

— А ты этим пользуешься?

— Почему бы и нет? Если это позволяет мне чувствовать себя женщиной, а не просто женой?

— Действительно, — пробормотал Аристарх, чувствуя, как в груди рождается неприязнь к Шуре.

А если его Ирка — такая же?

22

Выйдя из подъезда, Наташа на мгновение зажмурилась. Яркое весеннее солнце ослепило ее, заиграло ощутимо теплыми лучами на красивом, смуглом лице. И небо над головой было синим-синим, каким оно бывает весной в далеком Гирее.

Вот и в Москву пришла весна. Надолго ли?

В такой чудесный, первый по-настоящему весенний день она уезжала от Андрея, покидала навсегда не очень уютную, не очень теплую квартиру, которая, тем не менее, помогла ей пережить страшные дни одиночества и растерянности, оставляла в ней хорошего, доброго человека… Если думать только об этом, прекрасная погода могла показаться издевкой над ее чувствами. Но ведь уезжала она к своему Сережке, к единственному, любимому, к кому чуть ли не год стремилась всей душой. Выходит, там, на небе, одобряли ее поступок, напутствуя весенними, яркими лучами?

Наверное, так, но особой радости Наташа не чувствовала. Во-первых, переживала за Андрея, а во-вторых, страшно было, как-то сложатся ее отношения с родителями Сергея? Она лишь однажды виделась с его матерью, когда она и Сергей еще работали в коммерческой палатке, и до сих пор помнит презрительный взгляд хорошо одетой женщины, склонившейся к окошку.