Руфь

— Знаю, — ответила Джемайма. — По крайней мере, я слышала, когда она поступила к нам, как упоминали о ее возрасте. Этой осенью ей исполнится двадцать пять.

— А Фарквару не меньше сорока. Она так молода, а у нее уже такой большой мальчик. Знаешь, что я тебе скажу, Мими, она на вид даже моложе тебя. Сколько тебе лет? Двадцать три года, кажется?

— Да, исполнилось в марте.

— Тебе надо торопиться поймать кого-нибудь, если ты будешь так быстро дурнеть. Послушай, Джемайма, год или два тому назад мне казалось, что ты нравишься Фарквару. Как же ты его потеряла? Мне было бы гораздо приятнее, чтобы он достался тебе, чем этой гордой миссис Денбай, которая сверкает своими большими серыми глазами всякий раз, как я осмелюсь сказать ей комплимент. Она должна была бы почитать за честь, что я обращаю на нее внимание. Кроме того, Фарквар богат, и если бы ты за него вышла, то наша фирма стала бы делом одной семьи. А если он женится на миссис Денбай, она наверняка захочет, чтобы Леонард, когда достигнет совершеннолетия, принял участие в делах. А я этого не допущу. Попробуй завлечь Фарквара, Мими! Десять против одного, что еще не поздно. Жаль, я не привез тебе розовую шляпку. Ты одета так безвкусно, как будто тебе совершенно безразлична твоя наружность.

— Мистер Фарквар не полюбил меня такой, какова я есть, — задыхаясь, проговорила Джемайма, — и я не хочу быть обязана счастьем розовой шляпке.

— Пустяки! Я не хочу, чтобы гувернантка одержала победу над моей сестрой. Я тебе говорю, из-за Фарквара стоит похлопотать. Если ты обещаешь носить розовую шляпку, я поддержу тебя против миссис Денбай. Мне кажется, ты могла управиться и с «нашим представителем», как называет его отец, пока он жил тут в доме столько времени. Но все-таки мне приятнее будет иметь зятем Фарквара. Кстати, дошла ли до вас весть, что Донн женится? Я услышал об этом в городе перед самым отъездом от человека, который заслуживает доверия. Седьмая дочь некоего сэра Томаса Кэмпбелла, девушка без гроша приданого. Отец разорился, играя в карты, и вынужден теперь жить за границей. Но Донн не такой человек, чтобы останавливаться перед препятствиями. Говорят, он влюбился с первого взгляда. А месяц тому назад он, я думаю, и не подозревал о ее существовании.

— Нет, мы не слышали об этом, — ответила Джемайма. — Отцу приятно будет это узнать, скажи ему. — И с этими словами Джемайма вышла из комнаты. Ей хотелось остаться одной, чтобы дать уняться волнению, поднимавшемуся в ней всякий раз, когда упоминали вместе имена мистера Фарквара и Руфи.

Мистер Фарквар вернулся домой за день до отъезда Ричарда в город. Он явился к Брэдшоу после чая и был явно огорчен, не встретив никого, кроме членов семьи. Каждый раз, когда отворялась дверь, он оборачивался.

— Смотри, смотри! — шептал Дик сестре. — Я хотел, чтобы он пришел к нам сегодня вечером и избавил бы меня от напутственных наставлений отца против соблазнов света. Будто я не знаю света лучше отца! Поэтому я пустил в ход самые действенные чары: сказал Фарквару, что мы будем одни, за исключением миссис Денбай. И посмотри теперь, как он ждет ее появления!

Джемайма все понимала. Она понимала и то, почему мистер Фарквар отложил некоторые свертки в сторону, отдельно от прочих покупок — швейцарских игрушек и золотых вещиц, доказывавших, что он не забыл за время своего отсутствия ни одного из членов семейства Брэдшоу. Прежде чем закончился вечер, Джемайма убедилась, что ее страдающее сердце еще не отвыкло ревновать. Брат ее не пропускал без замечания ни одного слова, ни одного взгляда, ни одного случая, которые можно было истолковать как знак привязанности мистера Фарквара к Руфи. На все это он указывал сестре, не представляя, до какой степени мучит ее, только чтобы показать свою необыкновенную проницательность.

Наконец Джемайма не выдержала и вышла. Она направилась в классную комнату, где ставни не были заперты, так как окна выходили в сад. Джемайма отворила окно, чтобы остудить холодным ночным воздухом разгоревшееся лицо. По небу стремительно неслись облака, заслоняя луну и придавая всем предметам странный вид: они то ярко освещались, то дрожали и трепетали в тени. Сердечная боль была так велика, что, казалось, помрачала рассудок Джемаймы. Она положила руки на подоконник и опустила на них голову. Ее точно отуманивала болезненная и безотрадная мысль, что земля бесцельно блуждает в пространстве и сами небеса кажутся какой-то крутящейся безобразной облачной массой. Это был кошмар наяву, от тяжести которого ее освободило появление Дика.

— А! Так ты здесь? А я везде искал тебя. Хотел спросить, нет ли у тебя свободных денег, чтобы одолжить мне на несколько недель?

— Сколько тебе нужно? — спросила Джемайма равнодушно.

— Чем больше, тем лучше. Впрочем, буду рад и безделице. Я чертовски потратился!

Когда Джемайма возвратилась со своими небольшими накоплениями, даже беспечный эгоистичный Дик был поражен бледностью лица, освещенного принесенной ею свечой.

— Полно, Мими, не сдавайся! Будь я на твоем месте, я бы еще потягался с миссис Денбай. Я пришлю тебе шляпку, как только вернусь в Лондон. А ты соберись с духом, я тебе помогу.

Джемайме показалось странным и даже сходным с хаотичным устройством мироздания, что ее брат — последний из всех родных, кому бы она доверилась, и едва ли не последний из всех знакомых, у кого она могла бы искать помощи и сочувствия, — один сумел открыть тайну ее любви. Однако эта мысль перестала занимать Дика так же быстро, как любая мысль, не относившаяся прямо к его личным интересам.

Всю ночь Джемайма провела без сна. Ей рисовались такие мрачные картины, что она еле дождалась утра. Но наступивший день показался таким гнетущим, что Джемайма пожалела о ночном одиночестве. В течение следующей недели она, казалось, не видела и не слышала ничего, кроме того, что могло убедить ее в привязанности мистера Фарквара к Руфи. Даже ее мать говорила о сватовстве как о чем-то неминуемом и только сомневалась, понравится ли это мистеру Брэдшоу, так как его одобрение или неодобрение служило для нее мерилом всех вещей.

— Боже милосердный! — молилась Джемайма в мертвой тишине ночи. — Испытание слишком велико, мне его не вынести… Моя жизнь, моя любовь, все самое главное во мне, все, что есть я во времени и в вечности… И с другой стороны — всепрощающее милосердие. Если бы она была другой! Если бы она хоть раз выказала свое торжество, продемонстрировала осознание своего превосходства, если бы она постаралась хоть как-то завлечь его дорогое для меня сердце — я бы давно дала себе волю и отделала бы Руфь, хоть и не сказала бы ничего другим. Да, я унизила бы ее, хоть бы мне пришлось лечь в могилу через минуту. Искушение слишком сильно для меня. О Боже! Где же Твой покров, в который я верила в детстве и о котором и теперь слышу людские толки, будто он утешает все житейские треволнения?

Никакого ответа не последовало на этот вопль души, хотя Джемайма втайне надеялась увидеть знамение с неба. Но сквозь мрак ночи стал проглядывать отблеск зари.

Для конца августа стояла великолепная погода. Ночи были светлы, как и дни, повсюду, кроме речных долин, с которых поднимались туманы, сливавшие воедино бледное небо и лежащие внизу полосы земли. Не знающие горя и забот, Мери и Лиза радовались погоде и открывали новые прелести в каждой подробности начинающей увядать природы. Они просили отправиться на прогулку по горам, пока ветры еще не возмутили мирной тишины осени, и получили разрешение назначить ее на следующую среду — день накануне праздника. Девочки упросили было мать предоставить им для этого и весь праздничный день, но отец об этом и слышать не захотел. Миссис Брэдшоу предложила пораньше пообедать, но идея была с негодованием отвергнута детьми. Что же это будет за прогулка, если они не понесут с собой обеды в корзинках? Что угодно из корзинки, съеденное на открытом воздухе, в двадцать раз лучше самого роскошного обеда дома. Корзинки уложили, и миссис Брэдшоу уже загодя причитала о простудах, которые дети непременно схватят, сидя на сырой земле. Руфь и Леонард также должны были отправиться, таким образом, их будет четверо. Джемайма отвергла все приглашения поучаствовать в прогулке, хотя отчасти разделяла чувства сестер и с сожалением припоминала то время, когда и она прыгала от радости при мысли об удовольствиях, подобных тому, которое предстояло Мери и Лизе. Теперь они беззаботно играют, не думая о судьбе, но настанет время, когда они тоже вырастут и будут страдать.