Чернильный орешек

Уотермилл стоял на кирпичном основании сразу за мельничным полем, которое примыкало к реке Уз чуть ниже главной мельницы, прямо над грядой ив, и это создавало резкий контраст черно-белых тонов на фоне пышной зелени заливных лугов и деревьев. Это было здание из оштукатуренных балок с соломенной крышей, когда-то служившее домом владельцу мельницы, а сотню лет назад превратившееся в господскую усадьбу, после того как возвели пристройки для кухни и прочих служб. Это был дом Дэна Чэпема, больше известного под ласковым прозвищем Медвежонок. В свое время он женился на дочке королевы, Мэри Сеймур. Здесь он вырастил двух своих сыновей, Габриэля, отца Мэри-Эстер, и Николаса. А теперь в доме жил сын Николаса, Амори.

Чэпемы были наследственными смотрителями Раффордского леса – сия весьма прибыльная и совсем не обременительная должность была пожалована отцу Дэна Чэпема еще королевой Елизаветой [3]. Амори был нынешним смотрителем, но он унаследовал и кое-что еще. Его также прозвали Медвежонком. В данном случае это оказалось как нельзя кстати. Амори, невысокий плотный увалень, слыл большим поклонником обильных застолий и обладал, мягко говоря, непредсказуемым нравом.

Впрочем, на это у него всегда находилось оправдание его супруга, Дороти Оливер, которую он просто обожал, умерла совсем молодой при родах. Она подарила ему близнецов, Эндаймиона и Сабину, и умерла, принеся в этот мир сына, Энтони. Бедняжка так пострадал во время родов, что, достигнув почти шестнадцати лет, имел ум четырехлетнего ребенка. Эндаймион два года назад пропал в морс, а Сабина вышла замуж за своего кузена, Захарию Морлэнда из Шоуза. Таким образом, Медвежонок остался один в Уотермилле со своим сыном-идиотом. Сабина настойчиво уговаривала отца переехать в одно из его городских имений.

– Жизнь в Йорке вернет тебе бодрость и веселье, – убеждала она его. – Ты здесь засиделся, в церковь ходишь редко. А вот если бы ты переехал, скажем, в дом у Гудремгейта, то оказался бы прямо у кафедрального собора и смог бы ходить туда по два раза в день. Это бы тебя утешило.

– Зато не пошло бы на пользу здоровью Энтони, – возражал ей Амори.

– Что ж, если бы какая напасть и унесла его, – говорила Сабина еще решительнее, – так это было бы благословеньем Божьим.

– Сабина!

– Да, папа, я именно это имею в виду. Я вовсе не желаю бедняжке вреда, но от него нет никакого проку в этом мире, так что пускай уж наш Господь заберет его к себе, раз он сделал его таким.

– Ты хочешь, чтобы я просто убрал его с дороги?

– Нет, разумеется. Но ты, возможно, чересчур оберегаешь его жизнь.

Однако Медвежонок упрямо стоял на своем Уотермилл хранил для него счастливые воспоминания. Рос он главным образом в Морлэнде вместе со своей сестрой-близняшкой Алетеей и младшей сестренкой Сабиной, той самой, которая вышла замуж за Роба Гамильтона. Но после того как женился сам Амори, он переехал в Уотермилл, и именно там прошли все его счастливые годы с Дороти. Да, он и в самом деле здесь засиделся, частенько томился своим одиночеством, но ведь не всегда же он был один его детишки, да и племянники с племянницами навещали его. Для всех детей семейства Морлэндов верховая поездка в Уотермилл без преувеличения была самым любимым занятием.

Вот и сегодня, например, дети его сестры Сабины, Гамиль и Хиро, прискакали сюда во время короткой передышки дождя – слишком уж короткой, поскольку они успели промокнуть, что не укрылось даже от Амори.

– Что только скажет ваша мать, я и не знаю, – проворчал он, подталкивая их поближе к огню. Вошел слуга с подносом, на котором стояли высокие оловянные пивные кружки. – Выпейте-ка вот это, согрейтесь немного.

– А что это такое, дядя? – подозрительно спросил Гамиль. – Лекарство?

– Ты не думай об этом, а просто выпей. Смотри, какая хорошая девочка. Видишь, твоя сестренка уже пьет.

Хиро посмотрела на брата поверх ободка кружки и улыбнулась, обнажая маленькие белые зубки, словно хитрая лисичка.

– Восхитительный напиток, – похвалила она.

Гамиль взял свою кружку, заглянул в нее и тоже заулыбался.

– Пахнет гоголем-моголем, – произнес он и сделал глоток. – М-м-м, очень вкусно. А из чего он делается, дядюшка Медведь?

Амори порой ворчал, когда Гамиль называл его так, но на сей раз он только удивленно проговорил:

– Ты, разумеется, знаешь, как делается гоголь-моголь, да? Мякоть яблока, молоко, яичные белки, сахар…

– Да, но что еще, кроме этого? – настаивал Гамиль. – Дома у гоголя-моголя никогда не бывает такого вкуса, когда мама велит сделать его для нас. Что ты еще туда положил?

– Да ничего, ничего… ну, совсем капельку легкого вина, только и всего, чтобы согреть вас.

– Ага! Что ж, если это лекарство, то я ничего не имею против него. А, рад видеть тебя, кузен Энтони, – добавил он, когда мальчик вышел из большого зала. Энтони застенчиво улыбнулся, а потом протянул руку к кружке. – О, нет, прежде чем получить хоть глоток этого лекарства, ты должен сначала промокнуть до нитки. К тому же я все уже выпил.

Когда Энтони повернулся к Хиро, чтобы посмотреть, не осталось ли у нее чего-нибудь в кружке, Амори вновь вспомнил, что они промокли.

– Я удивляюсь, как это ваша тетка позволила вам выйти из дома в дождь, – сказал он. – Меня удивляешь и ты, Гамиль. Почему ты плохо заботишься о своей сестре, даешь ей вот так до ниточки промокнуть?

– О, тетушка Мэри была только рада избавиться от нас, – отозвался Гамиль. Мэри-Эстер вообще-то не была его тетей, но такое обращение было вполне уместным. – Там так много дел, что мы только путались под ногами, и когда дождь почти прекратился, мы быстренько спросили у нее разрешения и сбежали, прежде чем она смогла подумать, достаточно ли долгим будет этот перерыв.

– Нам бы хватило времени, – добавила Хиро, – если бы мы не поехали длинным кружным путем, через Хэрвуд-Уин: хотели посмотреть там барсучью семью. Я мечтаю съездить туда как-нибудь ночью и понаблюдать за ними. Днем ведь барсуков не увидишь. Только тетушка Мэри нам бы не разрешила.

– Да уж точно, не разрешила бы, – подтвердил Амори. – А в лесу вы почему не укрылись от дождя?

– Мы укрылись, – ответила Хиро, – только дождь все никак не переставал, а Гамиль подумал, что я замерзаю. Вот мы и поскакали во весь опор в Уотермилл. Так что, видишь, он очень даже обо мне заботится, – она с нежностью взглянула на брата. – Больше всех.

Гамиль посмотрел на нее в ответ, но совсем без одобрения. Хиро всегда старалась убедить его, что тот несчастный случай произошел не по его вине, а он никогда не принимал утешений.

– Нравится вам теперь дом, когда он закончен? – спросил Амори.

– Он очень красивый, – ответил Гамиль. – Особенно эта лестница с грифонами, крылатыми драконами и большими львами, что вырезаны на стойках перил.

– А мне по такой лестнице куда легче подниматься, чем по винтовой, – добавила Хиро, – только вот жаль, что исчезла галерея в часовне. Я любила сидеть там, наверху.

– А сам Эдмунд доволен? Получилось так, как он замышлял?

– Ну, ты же знаешь дядюшку Эдмунда: он никогда много не говорит, только я видел, как он стоял сегодня утром в этом новом зале, и на лице у него, похоже, промелькнула улыбка, – ответил Гамиль с иронией. Амори нахмурился от такой дерзости, но по-настоящему, конечно, не рассердился: ему нравилась задорность близнецов, и приходилось только сожалеть, что его собственный сын был столь печальной противоположностью им. – А тетушка Мэри очень довольна новой столовой, – продолжал между тем Гамиль, – потому что она ближе к кухням, так что еда теперь будет попадать на стол горячей, а не остывшей. Ну, а уж если тетушка Мэри довольна, то и остальные довольны. Во всяком случае будут довольны, когда все вещи снова окажутся на своих местах.

Амори выглянул из окна на промокшие ивы, склонившиеся над прудом. Даже утки попрятались.

– Что ж, похоже, вам придется здесь на некоторое время задержаться, – весело объявил он. – Пойду-ка я распоряжусь насчет обеда. Вам, может быть, даже придется остаться на ночь, – добавил он, еще больше просияв.