Гордое сердце

Эйприл подошла и встала у него за спиной. Маккензи резко обернулся. Настороженный взгляд мгновенно сменился победным ликованием, отразившимся на его лице. В руке он держал старинную книгу в потемневшем от времени кожаном переплете. Эйприл только глянула на нее и сразу поняла — это Библия.

Он взял ее за руку.

— Эйприл… — Маккензи запнулся.

Она посмотрела ему в глаза и задержала дыхание.

— Маккензи… — выдохнула она слово, означающее для нее любовь.

— Через пару дней нам придется покинуть эту хижину… — произнес он медленно, глядя ей прямо в глаза.

Эйприл кивнула.

— Думаю… нам следует… потому что это возможно… — Он опять запнулся.

Эйприл смотрела на него с изумлением, не понимая, чем вызвано его волнение.

— Возможно — что? — спросила она.

— Ребенок, наш малыш… — выпалил он и опять замолчал.

Эйприл с трудом подавила улыбку.

— Да, — сказала она, улыбаясь глазами. — Думаю, этого исключить нельзя, поскольку мы с тобой…

Он не дал ей договорить.

— Я не хочу, чтобы он считался незаконнорожденным, — произнес Маккензи с расстановкой.

В его голосе прозвучали решимость и непреклонность.

— Или она, — заметила Эйприл не менее решительно, не понимая, куда он клонит.

Маккензи нахмурился. Он почему-то все время думал о том, какая участь ждет мальчика, а ведь если родится девочка… Девочка… с синими глазами, ясными, как у Эйприл…

— Я думал… я хочу сказать… то есть, если ты не против…

Эйприл перевела взгляд на Библию у него в руке, и тут ее осенило. Однако зловредность, свойственная любой женщине, ожидающей признания в любви, не позволила ей прийти Маккензи на помощь. Эйприл смотрела на него ясными синими глазами и ждала окончания.

— Пусть нас повенчают горы… Если поблизости нет никаких властей… Никто ни о чем не узнает… то есть если ребенка… если ребенок… — бормотал Маккензи.

Эйприл не выдержала:

— Ты хочешь сказать, что я имею право в любой момент разорвать наши отношения. Я тебя правильно поняла?

Маккензи молчал.

— Ты, Маккензи, сведешь меня с ума. Вот что я тебе скажу! Уясни на всю оставшуюся жизнь, что я тебя люблю. Люблю… — произнесла она по складам, словно желая вбить ему это в голову. — Понимаешь? Мне нечего стыдиться — я горжусь тобой, и хочу от тебя ребенка.

Она смерила его гневным взглядом. Маккензи предвидел, что его слова ранят ее, но считал, что обязан дать ей понять: их будущее от них, к сожалению, не зависит.

— Ну и что ты решила? — спросил он напрямик.

Эйприл вздохнула.

— Маккензи, на мой взгляд, это самое невразумительное предложение, которое когда-либо было сделано мужчиной женщине. Ну да ладно! Давай скажем об этом Дэйви.

Он взял ее за руку.

— Эйприл, ты хорошо подумала? Ты уверена, что не изменишь своего решения?

Она провела ладонью по его щеке.

— Ах, Маккензи, уж в чем, в чем, а в этом я уверена!

Он улыбнулся, но улыбка получилась робкая, жалобная, отчего ее сердце сжалось.

Дэйви, как и следовало ожидать, пришел в восторг, услышав новость. А потом не спускал серьезного взгляда с Маккензи и стоявшей рядом матери. Возложив руки на Библию, его самые любимые на свете люди поклялись друг другу в вечной любви.

Эйприл была взволнована. Свадебная церемония в храме природы растрогала ее, подумалось, что венчание в церкви, пожалуй, уступает по торжественности венчанию под голубым небом в окружении величественных гор, покрытых белоснежной фатой.

— Маккензи, теперь ты — мой папа, да? — взволнованно спросил Дэйви, когда церемония закончилась.

— Совершенно верно. Теперь я — твой папа, — подтвердил Маккензи.

— А как мне тебя называть?

— Как и прежде — Маккензи. Я привык.

Дэйви наградил его лучезарной улыбкой.

— Я тоже привык. А волк? Он теперь тоже мой?

— Ну, вас уже давно водой не разольешь! — засмеялся Маккензи и подхватил Дэйви на руки.

Поздно ночью Эйприл, лежа в объятиях Маккензи, подумала: «А ведь он так и не сказал заветного слова „люблю“.