Лев-триумфатор

— А Карлос? — спросила я.

Он нахмурился. Дон Фелипе никогда не любил Карлоса, однако примирился с его присутствием в детской, чтобы угодить мне.

— От меня Карлос не получит ничего, но семья его матери обеспечит ему большое состояние.

Ответ удовлетворил меня.

Фелипе очень хотелось вернуться в Испанию. Дон Луис был уже готов приступить к выполнению своих обязанностей, и нас ничто больше не удерживало здесь.

Мы вполне могли предполагать, что стоит нам пожениться и у кого-то возникнут сомнения. Даже королева Англии не решилась вступить в брак со своим любовником после того, как его жена таинственно умерла. Не следовало ли и правителю маленького острова быть более осторожным в своих поступках?

Поползли слухи.

Мануэла первая принесла их мне.

— Госпожа, — обратилась она ко мне, нахмурив брови, — говорят, что вы ведьма.

— Я ведьма? Что за вздор?

— Говорят, что вы заколдовали правителя. Он никогда раньше не был таким.

— Почему он должен быть таким, как раньше? Я его жена.

— У него и раньше была жена, сеньора.

— Ерунда. Ты же знаешь, какой была первая жена правителя.

— Она была одержима нечистой силой.

— Она была слабоумной, почти безумной.

— Говорят, была одержима. И вы приказали нечистой силе овладеть ею. Я расхохоталась.

— Тогда, я надеюсь, ты скажешь им, что они глупцы. Она была не в себе еще до того, как я узнала о ее существовании. Ты прекрасно знаешь это.

— Но они утверждают, что она была одержима и вы наслали бесов, которые овладели ею.

— Они сами сошли с ума.

— Конечно, — в тоне ее ответа чувствовалось беспокойство. Однако это было только начало.

За мной украдкой наблюдали. По дороге в Лагуну я ощущала на себе чьи-то взгляды. Однажды я услышала шепот: «Ведьма!»

В Голубом доме все окна были зашторены. Я слышала, как Пилар, стеная, ходит по дому. Она стояла на верхней ступеньке лестницы и звала Изабеллу, чтобы та рассказала всю правду о том роковом дне.

Фелипе притворялся, что он равнодушен к слухам, которые распространялись, но он не мог обмануть меня. Однажды вечером Фелипе пришел в спальню, на его лице отражались решительность и тревога. Он провел большую часть дня в Лагуне.

Он сказал:

— Хотел бы я очутиться в Мадриде. Тогда этому вздору пришел бы конец.

— О каком вздоре ты говоришь? — спросила я.

— Разговоров много. Кто-то приходил в Лагуну и наболтал лишнего. Теперь будут предприняты некие действия.

— Какие?

— Я говорю о смерти Изабеллы. Назначено следствие.

Мануэла сидела, приводя в порядок одежду Карлоса. Иголка дрожала у нее в руках. Я спросила:

— Что тебя беспокоит, Мануэла?

Она подняла на меня большие печальные глаза:

— Увели Эдмундо, чтобы допросить, ведь он нашел Изабеллу лежащей возле лестницы со сломанной шеей. Ему будут задавать вопросы.

— Он ответит на вопросы, — успокаивала ее я, — и вернется домой.

— Люди, которых забирают на допросы, часто не возвращаются.

— Почему это должен быть Эдмундо?

— Когда допрашивают, — сказала она, — всегда получают такой ответ, какой хотят услышать.

— У Эдмундо все будет в порядке. Он всегда был так добр к Изабелле. Она любила его.

— Она умерла, — ответила Мануэла, — а его увели на допрос.

Когда Мануэла появилась у нас, я узнала, что она и Эдмундо всегда находились при Изабелле и были Привезены вместе с ней из Испании. Мануэла была одной из ее служанок, а Эдмундо умел обращаться с ней в моменты ее «одержимости». Когда в дом ворвались пираты, Мануэла спряталась и ее не тронули; она находилась с Изабеллой во время ее беременности и при рождении Карлоса. Она любила малыша и пыталась оберегать его от постоянно меняющегося отношения к нему матери. И когда мальчика отдали на попечение ужасной старой карге, она, чем могла, помогала ему.

Непонятно, почему Мануэлу так расстроило то, что забрали Эдмундо.

Результат допроса поразил меня. Эдмундо признался в убийстве своей госпожи. Из шкатулки с ее драгоценностями он украл усыпанный рубинами крестик, чтобы подарить его девушке, которой хотел понравиться. Изабелла застала его на месте преступления. Испугавшись последствий, Эдмундо придушил ее, зажав рот мокрой тряпкой, а потом скинул с лестницы.

Его повесили на площади Лагуны.

— Вот все и закончилось, — сказал Фелипе. Я никак не могла забыть большого Эдмундо, так осторожно поднимающего бедную Изабеллу на руки во время ее страшных приступов.

— Он был таким кротким, — сказала я. — Не могу поверить, что он был способен на убийство.

— Многое скрыто в людях, и в мужчинах, и в женщинах, — ответил Фелипе.

— Трудно поверить, что это относится и к Эдмундо, — возразила я.

— Он признался, дело закончено, любовь моя. Я была взволнована, но в то же время и рада, что тайна, как я полагала, раскрылась.

Наступило Рождество. Я размышляла о доме и маскарадах, о праздничном обеде и рождественской ветке. Мне хотелось знать, достиг ли Джон Грегори Англии и получила ли мама мое письмо.

Какой был бы чудесный рождественский подарок для нее!

К досаде Фелипе, я больше не беременела. Не знаю, была ли я расстроена этим обстоятельством. Я все еще не могла забыть Изабеллу; даже теперь, когда Эдмундо признался в убийстве, казалось, она еще стоит между мной и мужем. Иногда у меня появлялось чувство, что Фелипе — чужой мне. Я знала, что он никогда не любил Изабеллу, и верила его словам о любви ко мне Он не скрывал своего чувства, и тысячу раз в день я замечала проявления его любви. Кроме того, я ведь подарила ему Роберто — здорового малыша, которому теперь уже три года… Тем не менее, было нечто, что Фелипе утаивал даже от меня, и, возможно, именно поэтому я внушила себе не беременеть. Но, несмотря ни на что, я не была несчастлива.

На Тенерифе никогда не бывало холодно, потому что зима почти не отличалась от лета. Только в некоторые дни дули ветры со стороны Африки и было холодно. Мне нравился влажный теплый климат, и не хотелось менять его на «капризный» климат Испании. Я часто думала о холодных зимних днях дома, в Англии. Однажды замерзла Темза, и мы могли пешком переходить ее. Я вспоминала, как сидели вокруг огромного костра и участники маскарада похлопывали замерзшими руками перед началом представления. У меня было так много воспоминаний о доме, я так сильно тосковала по нему, что временами перехватывало дыхание.

Но здесь у меня появились любящий муж и любимый сын.

В январе состоялся праздник — Шествие волхвов, и мы взяли в Лагуну детей посмотреть на это волнующее зрелище, и я с восторгом слушала болтовню детей.

Да, многое доставляло мне удовольствие.

На Страстной неделе началась большая церковная служба. В городе постоянно шли процессии. Облаченные в белое фигуры, выходящие из собора, мне напомнили день казни, когда я впервые увидела страдания людей. Мне неожиданно сделалось плохо, и острая тоска по дому охватила меня вновь.

Я поделилась с Хани своим внезапным желанием уехать домой, и она, оказывается, в этот момент почувствовала то же. Конечно, дон Луис обожал Хани, и у нее была маленькая любимая дочь, но мы никогда не забывали наш дом и главного человека в нем — нашу маму.

В Лагуну мы отправились на мулах, чтобы посмотреть на праздничную процессию. Детей оставили дома, боясь, что их затолкают в толпе. Два сопровождающих нас грума, я и Хани, оказались в самой толчее, и вдруг я почувствовала, что кто-то грубо напирает на меня.

Я резко обернулась и встретилась взглядом с горящими фанатическим блеском глазами.

— Пилар! — произнесла я.

— Ведьма! — прошипела она. — Еретичка! Меня бросило в дрожь. Толчея на площади вызвала такие страшные воспоминания.

Я рассказала Фелипе:

— В городе я видела Пилар. Она ненавидит меня. Я заметила, каким взглядом она посмотрела на меня.