Куртизанка

Я схватилась обеими руками за живот, согнулась пополам: меня стошнило от тоски, голода и отчаяния на тротуар. Почувствовав его крупные красивые руки на своих плечах, я испугалась. Его внимательные глаза пристально смотрели на меня.

«Вы больны? — спросил он у меня со странным акцентом. — Или, может быть, вы голодны?»

Я быстро выпрямилась, вытерла рот рукой и попыталась напустить на себя хотя бы подобие гордого и неприступного выражения.

«Да», — сказала я и сама удивилась своему признанию. А еще меня очень беспокоил исходящий от меня кислый неприятный запах.

«Мохаммед, уроженец Исфахана, — представился он, жестом патриция предлагая мне руку. — Могу я иметь честь пригласить мадемуазель на ужин?»

Несмотря на мое молчание и выражение благоговейного страха на лице, а может быть, как раз благодаря им, как он позже признавался, незнакомец взял меня под руку, и мы двинулись прочь от канализационных труб. Мы перешли на другую сторону улицы Роз, миновали мясную кошерную лавку Мойши, кондитерскую «Субботние бублики», бакалею «Деликатесы братьев Гольдштейн», а он развлекал меня рассказом о своем путешествии во Францию. Он доехал на поезде от Тегерана до Тебриза, потом через Бадкубех до Тифлиса, а уже оттуда пароходом прибыл в Москву. До Парижа он добрался в почтовой карете.

«Я покинул свой родной город Исфахан более пяти месяцев назад, — сообщил он мне, — в знак протеста против пробританской политики, проводимой кабинетом Каджара. Я не мог смотреть, как шах продает мою страну и мою веру безжалостной империи. — С этими словами он взглянул на меня и улыбнулся, отчего его высокий лоб, казалось, стал еще выше. — Мне пришлось сразиться с наводнениями, землетрясениями и разбойниками с большой дороги, чтобы иметь возможность встретиться с вами.

И я улыбнулась ему в ответ. Я сочла очаровательным его умение лгать с самым невинным видом и чрезвычайной легкостью. Он гордился своим родным городом ничуть не меньше меня, пусть я до сих пор даже не подозревала о существовании такого места, которое Исфахан считал «центром второй половины Вселенной». Благородные манеры, занимательный рассказ о своем путешествии, эта случайная встреча со мной и полные карманы денег превратили его в героя и спасителя.

Из нашего квартала Маре он привел меня в самое сердце Парижа, предложил зайти в роскошный бутик, где купил мне шелковые чулки и платье из крепдешина — такому позавидовала бы сама императрица. После чего он повел меня в ресторан и заказал изысканный ужин — артишоки, телячью вырезку с орехами и персики с ромом. Потом было много таких же ужинов и подарков. В объяснение наших отношений я могу лишь сказать, что Мохаммед влюбился в меня, а что до меня, то я в нем нуждалась, скажем так. С годами наши взаимоотношения с Мохаммедом претерпели изменения, и если вначале мы были только любовниками, то впоследствии стали добрыми друзьями. Мы служили опорой и поддержкой друг для друга. И между нами существовала неразрывная связь.

Благодаря Мохаммеду я с головой окунулась в жизнь парижского общества. Главной моей заботой в первые месяцы было спасение своей семьи от голодной смерти. И мне это удалось, поскольку Мохаммед выказал желание тратить свое состояние на меня и мою семью.

Мы с Мохаммедом пережили холодные зимы 1870 и 1871 годов, а потом, с приходом Третьей республики, Париж начал возрождаться и возвращаться к нормальной жизни, и мы вместе с ним. Я влюбилась в Париж, в тот послевоенный Париж, восставший из пепла и сохранивший в неприкосновенности свою чувственную красоту, Париж, неохотно принимавший социальные изменения, Париж, который дал мне возможность почувствовать вкус ослепительного декаданса. Я стремилась получить удовольствие и обрести свой стиль, хотела стать частью бомонда — прекрасного мира и модного светского общества. Я часто бывала в опере, прогуливалась по роскошным бульварам, частенько заглядывала в открытые кафе, вступала в оживленные дискуссии с представителями богемы, художниками и вольнодумцами Монмартра и Монпарнаса.

Но мне было мало этого. Я жаждала славы и власти. Мне хотелось иметь лошадей и кабриолеты, и еще замок, названный моим именем. Я хотела обладать бесчисленными драгоценностями и мехами, диктовать моду каждого сезона, мне хотелось, чтобы меня короновали гранд-дамой Парижа.

Я обзавелась состоятельными, влиятельными любовниками в шитых золотом камзолах, взиравших на все свысока. Я посещала salons particulieres [38], где моими гостями были короли и графы. И я полностью отдавалась свойственным им излишествам. Мне хотелось обладать богатством столь значительным, чтобы войны и эпидемии не смогли уничтожить его и чтобы оно всегда оставалось со мной.

Мохаммед, напротив, с ужасом взирал на разворачивающиеся перед его глазами события, его печалили и огорчали происшедшие во мне перемены. Ему было довольно того, что он остается со мной рядом. Он не хотел большего. Он не понимал моей склонности к безудержной страстности, не понимал, как подействовала на меня война, не понимал моего стремления обрести независимость, причем не только от него, но и от любого человека или обстоятельств, которые могли бы ограничить мою свободу.

Ma chere Симона, теперь ты больше узнала о том, где я выросла и откуда пришла, равно как и о том, на кого ты можешь положиться в трудное время. Твой прадед никогда не оставит тебя. Дух твоей прабабушки, чье сердце разбила франко-прусская война, всегда будет рядом с тобой. Твой дед, Мохаммед, которого ты знаешь под именем Альфонса, обладает добрым сердцем и щедрой душой, а также строгими принципами, и он продолжает вносить в наши жизни немалую толику здравого реализма. Но я не собираюсь говорить более того, что тебе уже известно о твоем отце. Мужчин, подобных ему, лучше вверить суду Божьему. А твоя мать, Франсуаза, сумеет обогатить твое существование своим неистощимым умением радоваться жизни. Я люблю ее больше самой жизни, но только тебе суждено было стать семенем, из которого выросло сильное дерево.

Оставь траур и печаль. Продолжение и сохранение рода д'Оноре отныне зависит от тебя.

Альфонс! Ее дедушка! Впрочем, подобное открытие не столько шокировало, сколько удивило Симону. Ей следовало бы самой догадаться об этом намного раньше. Он всегда вел себя с ней по-отечески, так же, как и ее прадедушка. Она считала себя незаконным отпрыском жалкого ничтожества, а тут вдруг у нее появился настоящий дед, из плоти и крови. Надежный якорь, который поможет выдержать грядущие житейские невзгоды.

Не обращая внимания на закладки, сделанные мадам Габриэль и указывающие, какие именно страницы ей следует прочесть, Симона, сгорая от желания узнать больше и наслаждаясь своим новообретенным статусом, просто перевернула следующую страницу.

Но тут на пороге возник Альфонс с чашкой горячего шоколада в одной руке и стаканом грейпфрутового сока в другой.

— Мохаммед, — прошептала Симона и бросилась в его объятия.

— Дитя мое, милое мое дитя, — пробормотал он, и горячий шоколад пролился ему на руку, а грейпфрутовый сок испачкал другую. Он поставил напитки на стол, когда Симона отпустила его, а затем принялась ощупывать его лицо, словно желая убедиться в том, что его чудесное появление ей не снится.

— Пожалуйста, дитя мое, присядь рядом со мной. Тебе предстоит еще многое узнать, поскольку у твоей Grand-mere, да благословенна будь ее душа, не хватило мужества признаться во всем, даже в своих мемуарах. Выпей, пожалуйста, шоколад, пока я буду рассказывать. После твоего рождения мы с твоей бабушкой без шумихи официально зарегистрировали наш брак, признав тебя и Франсуазу своими дочерьми. Мы полагали, что доказательства существования законных родителей даст тебе свободу действий в обществе.

— Но тогда получается, что Франсуаза — моя сестра, — заметила Симона.